Маркс

Кожев Александр

Полное имя автора: 
Александр КожЕв Alexandre Kojeve Александр Владимирович Кожевников
Информация об учёном
Даты жизни: 
1902-1968
Научная биография: 
На философское развитие К. кроме Гегеля оказали влияние буддистское учение о Хинаяне, марксизм, философия Соловьёва, феноменология, экзистенциализм раннего Хайдеггера.
В своей диссертации, написанной по руководством Ясперса, К. анализирует метафизику Соловьева с позиций классической европейской метафизики, подвергая ее тщательному логическому анализу. Основным недостатком философии Соловьева на взгляд Кожева является то, что она подчиняется нефилософским задачам (попытка дедукции христианского вероучения из априорных начал, наличие изначально постулируемых результатов метафизического исследования). Тем самым оригинального философского творчества у Соловьева не возникает – последний использует материалы, «ходы», найденные преимущественно немецкой классической философией, обедняя и схематизируя их.
Интерес К. к буддистской философии позволяет взглянуть на проблематику европейской философии как бы со стороны. При этом наличие противоположностей в аксиомах не отменяет необходимости рационального мышления, что и позволяет взглянуть на основы с новой точки зрения.
Также лекции Койре по истории науки и книга И.А.Ильина “Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека” помогли Кожеву сформулировать свои взгляды на философию Гегеля.

Лекции Кожева о Феноменологии духа Гегеля привлекали французских интеллектуалов и оказали признанное большое влияние на послевоенные течения философии - прежде всего экзистенциализм, а также на постструктурализм, постмодернизм, феноменологию, сюрреализм. В то же время многие, признавая влияние Кожева, критиковали его взгляды (Деррида).

Тесля Е.А. Философия А. Кожева и ее влияние на современную французскую философию:

В центре концепции Кожева оказалась «диалектика раба и господина», а гегелевская феноменология истолковывалась как антропология, опыт философского самопрояснения человека, возможного через предельность, «пограничность» человеческого бытия. Классическая философия утрачивала прежнюю академическую замкнутость и беспроблемность, представая одновременно как суждение о судьбах человека и смысле истории, которая одновременно и антропологизировалась и становилась надчеловеческой силой. Другими словами, Кожев ввел в философское поле те вопросы, которые стандартно пребывали за ее пределами – тему смерти, выбора, решимости. Само по себе это было продолжением экзистенциальной философии Ясперса и Хайдеггера, однако, продолжая логику последнего, заявленную в «Бытии и времени», и свивая ее с гегелевской философией, Кожев восстанавливал на новом уровне единство феноменологического самопостижения человека и истории.

К числу постоянных посетителей лекций Кожева относились такие выдающиеся философы, учёные и литераторы, как Андре Бретон, Раймон Арон, Морис Мерло-Понти, Жак Лакан, Жорж Батай, Роже Гароди, Пьер Клоссовски, Жан Валь.

Кожев рассматривал феноменологию Гегеля не с онтологической стороны, а как философскую антропологию - как учение о движущих силах истории, жажде признания, как диалектику отношений раба и господина.

Фукуяма. Конец истории и последний человек.:

Как трактует Александр Кожев, Гегель дает нам альтернативный «механизм» для понимания исторического процесса — механизм, основанный на «борьбе за признание». Хотя нет необходимости отбрасывать экономический взгляд на историю, «признание» позволяет нам восстановить полностью нематериалистическую диалектику истории, которая куда богаче в понимании побудительных мотивов людей, нежели ее марксистская версия, или чем социологическая традиция, восходящая к Марксу.

Конечно, законно будет задать вопрос, действительно ли Гегель в интерпретации Кожева — это Гегель, как он сам себя понимал, или здесь содержится примесь идей, полностью «кожевских». Кожев действительно берет некоторые элементы гегелевского учения» такие как борьба за признание и конец истории, и делает их центральными моментами этого учения так, как, быть может, сам Гегель делать не стал бы. Но, хотя выделение исходного Гегеля является важным для целей «данного спора», нас интересует не Гегель per se (сам по себе, в чистом виде (лат.)), а именно Гегель в интерпретации Кожева, в некотором смысле новый, синтетический философ по имени Гегель-Кожев.

Стержнем учения Кожева было удивительное заявление, что Гегель был по сути прав и что мировая история, со всеми ее вывихами и поворотами, сделанными в последующие годы, на самом деле кончилась в 1806 году. Трудно прорваться сквозь слои иронии Кожева к тому, что он действительно хотел сказать, но за этим очевидно странным суждением кроется мысль, что принципы свободы и равенства, рожденные Французской революцией, воплотились в том, что Кожев назвал современным "универсальным и однородным государством", воплотившим конечный пункт идеологической эволюции человечества, вне которой дальнейший прогресс невозможен. Кожев, разумеется, знал о том, что после 1806 года произошло много кровавых войн и революций, но это он рассматривал по Сути как "подтягивание провинций". Другими словами, коммунизм не являлся высшим состоянием по сравнению с либеральной демократией, он был частью той же стадий истории, которая в конце концов универсализирует распространение свободы и демократии на весь мир. Хотя большевистская и китайская революции казались в то время монументальными событиями, единственным долговременным эффектом их должно было стать распространение уже установленных принципов свободы и равенства на ранее отсталые и угнетенные народы и понуждение развитых стран, уже живущих по этим принципам, к более полной их реализации.

Полным воплощением принципов Французской революции были для Кожева страны послевоенной Западной Европы, то есть те капиталистические демократии, которые добились высокой степени материального изобилия и политической стабильности, поскольку это были общества без сохранившихся фундаментальных «противоречий». Самоудовлетворенные и самоподдерживающиеся, они не имели дальнейших великих политических целей, за которые следовало бы бороться, и могли заниматься чисто экономической деятельностью. Кожев в конце жизни оставил преподавание ради административной работы в аппарате Европейского Сообщества. Конец истории, как он считал, означал не только конец масштабной политической борьбы и конфликтов, но и конец философии; а Европейское Сообщество казалось подходящим институтом для воплощения конца истории.

Руткевич А.М. Pax europeana (К столетию со дня рождения Александра Кожева).

Про его взгляды см. также в книге Френсиса Фукуямы Конец истории и последний человек, например, здесь Фрэнсис Фукуяма Конец истории и последний человек

 

 

Притом, что "борьба за признание" занимает центральное место в философии Кожева, сам он, по-видимому, не стремился к его внешнему проявлению. Очень мало его сочинений были опубликованы при жизни.
Это “Введение в чтение Гегеля” (1947), составленное из черновиков его лекций и конспектов слушателей писателем (также слушателем) Р.Кено.
Кроме того, несколько томов историко-философских работ, написанных в начале 1950-х, когда Кожев из-за туберкулёза на время оставил государственную службу, были опубликованы в плохо обработанном виде незадолго до смерти.
Большинство работ впервые публиковались лишь после смерти, в 70-80-90-е годы и до сих пор.

Родился в 1902 г. в Москве в богатой купеческой семье. Настоящее имя - Александр Владимирович Кожевников. Племянник Василия Кандинского.

Гейне Генрих

Средняя оценка: 8 (1 vote)
Полное имя автора: 
Христиан Иоганн Генрих Гейне, Christian Johann Heinrich Heine
Информация об авторе
Даты жизни: 
1797 - 1856
Язык творчества: 
немецкий
Страна: 
Германия
Творчество: 

Будучи консерватором во многих отношениях, Гейне стал символом свободы. Получая на протяжении большей части своей жизни содержание от богатого дядюшки — банкира и филантропа Соломона Гейне (а позже, что примечательно, от реакционного французского правительства), Гейне был своего рода профессиональным попрошайкой, жившим по большей части не по средствам от каждого подаяния. Поскольку, несмотря на его обращение, в Германии ему отказали в месте учителя, а публикация его произведений была приостановлена репрессивным местным правительством, в 1831 г. он покинул родину и оказался в либеральной атмосфере, установленной в Париже «гражданином королем» Луи-Филиппом. Получив прозвище Немецкий Аполлон, Гейне стал частью невероятно богатой парижской культуры, которую олицетворяли Гюго, Санд, Делакруа, Бальзак, Берлиоз и Мейербер. Какое-то время он был связан с группой немцев-экспатриантов, называвшейся «Молодая Германия». Позже Гейне нашел в полусоциалистическом учении Сен-Симона желанное отдохновение от мелкой буржуазии. Французы первыми признали особый талант Гейне. Немецкие восхваления последовали за любовью французов. Публика воспринимала Гейне как радикала, а его жизнь неизменно считалась символом освобождения.
Своими короткими четверостишиями Гейне ухитрялся моментально вызывать в воображении свои уникальные поэтические миры. Его сравнивали с Шопеном за одинаковое умение создавать всего несколькими звуками любые желаемые лирические образы. При всей своей лаконичности поэмы Гейне выявляют беспредельную экспрессивность.
/М. Шапиро/

Тексты:

Как понимает сам Гейне себя и свою литературную деятельность? На этот вопрос Гейне отвечает не раз стихами и прозою. Один из этих ответов особенно замечателен. "Я, право, не знаю, - говорит Гейне, - стою ли я, чтобы мне когда-нибудь украсили гроб лавровым венком. Поэзия, как ни любил я ее, была для меня всегда лишь священною игрушкой или священным средством для небесных целей. Я никогда не придавал большой цены славе поэта, и хвалить ли или бранить будут мои песни, меня мало беспокоит. Но я желаю, чтобы на гроб мой положили меч, потому что я был храбрым солдатом в войне за благо человечества".
В этих словах заключается двойное противоречие. Ведя войну за благо человечества и считая себя храбрым солдатом, Гейне хочет в то же время служить чистому искусству. Два совершенно враждебные взгляда на искусство, - утилитарный и художнический, - укладываются рядом, один возле другого, в приведенных словах Гейне. "Поэзия была для меня лишь священною игрушкой", - говорит Гейне. В этих словах художнический взгляд на искусство выразился во всей своей наивности, и в этих словах заключается второе внутреннее противоречие, доведенное до самой поразительной рельефности. В самом деле, что такое "священная игрушка"? Есть ли какая-нибудь психическая возможность играть тем, что вы действительно считаете святынею, или считать священным то, что служит вам игрушкою? Противоречия очевидны, а между тем все приведенные мною слова Гейне выражают чистейшую истину и дают превосходнейший ключ к пониманию всего Гейне, его миросозерцания, его стремлений, его поэзии. Когда есть внутренние противоречия в самом предмете, тогда они неизбежны и в его определении, и чем полнее и вернее определение, тем ярче должны в нем выступать внутренние противоречия. - Да, Гейне был действительно и храбрым солдатом и чистым художником; и поэзия была для него действительно "священною игрушкой", хотя такое сочетание понятий дико и неестественно до последней степени.
/Д. И. Писарев/

Статьи и материалы:
Ю. Тынянов. Тютчев и Гейне;
Г. Лукач. Генрих Гейне (из книги "К истории реализма", 1939);
И. Анненский. Гейне и мы;
Д. И Писарев. Генрих Гейне;
М. Шапиро. Генрих Гейне - короткий, но емкий очерк о поэте в книге "100 великих евреев";
Д. Эйдельман. Антология одного стихотворения: Генрих Гейне. Enfant perdu;
Д. Эйдельман. Антология одного стихотворения: Генрих Гейне. Женщина;
Ефим Шуман. Русский Генрих Гейне;
Сайт поклонников творчества Гейне;
Гейне и Шуман. «Любовь поэта». Часть первая - о вокальном цикле Шумана на стихи Гейне;
Дан Дорфман. Кто вы, Гарри? - едкая и довольно остроумная статья о Гейне и его поэзии. 

Биография: 

Свободен пост! Мое слабеет тело...
Один упал - другой сменил бойца!
Я не сдаюсь! Еще оружье цело,
И только кровь иссякла до конца.
/Г. Гейне. Enfant perdu/

 

Лет шесть тому назад в Париже на  кладбище  Монмартра  можно  было  еще видеть серую плиту. На ней стояло только два слова "Henri Heine". Всего два, и  то  иностранных,  слова  над  останками  немецкого  поэта;   два   слова, оставленные стоять в течение целых 45  лет  на  камне,  в  хаосе  усыпальниц парижской бедноты... О, у немцев, очевидно, был не  один,  а  много  поэтов, которые назывались Генрих Гейне! Я не думаю, конечно,  чтобы  поэты  так  уж нуждались в чьей-нибудь признательности, тем более посмертной, да еще в виде такой претенциозной нелепости, как мавзолей.
Но грустно думать, что для поэта не нашлось даже каменных слов  на  том языке, которому он сам оставил венок бессмертной свежести. Можно, пожалуй, предположить, что не только соотечественники Гейне,  но и вообще все люди, думающие по-немецки, так прочно и раз навсегда  обиделись на его выходки против орла Гогенцоллернов или  знамени  Фридриха  Барбаруссы, что в их глазах для кары Гейне оказалось мало даже его  двадцатилетнего изгнания. Когда-то Прометей горько оскорбил отца богов  профанацией  его стихии: он был сурово наказан, но тот же Зевс  родил  и  героя,  положившего конец пытке титана. Неужто же олимпийцы оказались  менее  злопамятными, чем бюргеры Дюссельдорфа и Франкфурта?

/И. Анненский/

________________________________________________________________
Наверное, один из самых точных и непредвзятых среди многочисленных словесных портретов Гейне, принадлежащий перу его двоюродного брата:
Внешность Гейне не была импозантной. Он был бледен и хил, его взгляд был тусклым. Из-за близорукости часто щурился. Из-за выпиравших скул на его лице образовались те мелкие морщинки, которые могли выдать его польско-еврейское происхождение. В остальном он не был похож на еврея. Цвет его гладко причесанных волос был неопределенным, зато он любил показывать свои изящные белые руки. В его характере и поведении была благородная сдержанность,некое личное инкогнито, с помощью которого он скрывал свое истинное достоинство от других. Он редко бывал оживленным. Я никогда не видел, чтобы он, будучи в дамском обществе, говорил комплименты женщине или молодой девушке. Он говорил тихим голосом, монотонно и медленно, словно подчеркивая каждый слог. Время от времени, когда он вставлял острое словцо или умное замечание, на его губах возникала какая-то четырехугольная улыбка, совершенно не поддающаяся описанию.
/Герман Шифф/*
*Шифф Давид Бер (1801—1867), писатель, актер, музыкант; родственник Гейне


Когда тебя женщина бросит, - забудь,
Что верил ее постоянству.
В другую влюбись или трогайся в путь.
Котомку на плечи - и странствуй.

Ленты новостей