Сказка

Марко Вовчок



СКАЗКА О ДЕВЯТИ БРАТЬЯХ-РАЗБОЙНИКАХ

И О ДЕСЯТОЙ СЕСТРИЦЕ ГАЛЕ

I

Жила одна вдова около Киева, на Подоле, и са­мое несчастное было ее житье. Терпела она великую нужду и убожество. Жила вдова при большом городе, где громоздились богатые дома, где сияли и сверкали церкви с золо­тыми крестами, где люди с утра до ночи копошились тьмой-тьмущей, а такого беспомощного убожества, какое у вдовы было, хоть бы поискать в самой глухой глуши, где человеческого жилья не отыщешь, человеческого об­раза не встретишь и голоса не услышишь, а живешь с зверями да с птицами, с деревьями да с камнями, с го­рами да с реками: звери рыскают себе на добычу, пти­цы поют, деревья шумят, камни лежат, горы высятся, ре­ки текут, и некому тебе помочь, ни порадеть; некому по­советовать, ни пожалеть.

Было у вдовы девять сыновей и десятая дочь, Галя. И уродились все девять сыновей один в одного: голос в голос, волос в волос; только самый меньшой сын был  побелей да понежней; все свежие, смелые, чер­нявые мальчики и все любили и лелеяли свою сестрицу Галю, а больше всех меньшой. И всех любила и ласкала сестрица Галя, а больше всех меньшого. Случается, пой­дут братья по ягоды в бор или по грибы и возьмут сестру с собой, то уж никому не уступит меньшой нести уста­лую Галю на руках и ни к кому Галя не пойдет на руки с  рук меньшого брата. А когда братья одни ходят и гу­ляют и воротятся домой — всем обрадуется Галя, а в первого в меньшого брата так и вопьется губками, как пиявочка, так и обовьется ручками, как хмелинка. А когда не угодят ей в чем братья, Галя поплачет и по­горюет и пожалуется в слезах и в горе, да и конец; а если меньшой брат что не по ней сделает, так Галя и словечка не сможет вымолвить, и убежит от всех, и спрячется от всех, и найдут ее потому только, что гром­ко рыдает она, и никто ее слез унять, ни ручек от личи­ка отцепить не сумеет и не сможет, кроме все того же меньшого брата.

Жила вдова с детьми в хатке — и хаткой-то назвать нельзя, в хижинке, и стояла вдовина хатка на углу под горою, вдалеке от всякого другого жилья; стояла на ши­роком зеленом лугу. С одной стороны над хатой нависла каменистая гора, поросшая лесом, и точно грозила: «Вот захочу — один камень покачу и тебя, хатку, совсем придавлю». Направо мимо хатки вилась дорога в го­род — и как была тиха и пуста эта дорога мимо вдовиной хатки и как, чем дальше к городу, все людней и жи­вей, пылит и стучит, а там — там, где взбегает она на гору и где улицы домов толпами к ней приступают, как она шумна, пыльна и людна? Та же дорога вилась нале­во по лугу, все по лугу, по мягкой зелени, и завивалась из глаз все по тому же мягкому лугу. От самой хатки узенькая дорожка перекрещивала эту дорогу и бежала к самому Днепру.

И, верно, всякий, кто мимо ехал и видел хатку, ду­мал: что за маленькая хатка стоит, как она в землю во­шла и покривилась, как окошечко покосилось и как кры­ша убралась в зеленый и серый мох! И не огорожена хатка, и без сеней и без коморы, и ни садика, ни ого­родника около, только старая, тихая груша со сломан­ною вершиною. И сколько детей вокруг! А если бы кто свернул с дороги и вошел в хатку, так увидал бы, что, как ни мала хатка и сколько в ней ни живет душ, совсем она пустая. Ничего там не было, кроме лавки да узкой полочки, где стояла миска с ложками. Печь растрескалась и осела, на запечке опрокинуты горшок, два колышка ка в стене, на которых ничего не висело, стол со щелью во всю длину посередине, на котором ничего не стояло-в углу образ со стершимся ликом, обвитый сухими и свежими цветами,— вот и все. А если бы кто спросил де­тей: «Где же ваши рубашонки? где ваша одежда?», дети бы показали тому, что рубашонки сушатся на берегу, а другой одежды нет у них никакой. А зимой? и в хо­лод, морозы? Зима, холод, морозы? О, это нехорошее время! Только она начинает подходить, зима,— мать пу­ще плачет и все повторяет: «Как-то мы перебудем, как-то мы перебудем!» И скучно всегда перебывать: холод­но, надо сидеть на печи, поджавши ноги, а если выбе­жишь на луг и потанцуешь по снегу, так скоро, как обожженный, бросаешься в хату, на печь, опять сидеть поджавши ноги. Игра в докучную надоедает и только еще одну Галю немножко смешит, а всех сердит; знако­мая сказка об Иване никого не трогает, только Галю не­множко. День такой коротенький, быстро вечер наступа­ет, и в хатке делается темно. И сидят они в темноте на печи, ждут мать с поденщины и молчат; только Галя иногда оробеет и шепотом спрашивает: «Что, если волк придет?» — «Не придет»,— отвечают ей все. «А что, если бука придет?» — шепчет опять Галя. Все ближе друг к другу придвигаются и говорят Гале: «О, трусиха!», а меньшой берет ее за руки. «А как придет волк?» — опять-таки пристает Галя, и все ею недовольны, кроме меньшого — меньшой ее потихоньку успокаивает. И Га­ля успокаивается и иногда песенку запоет про журавля, что «длинноногий журавль на мельницу ездил, диковин­ку видел», и меньшой брат чует, как длинноногий жу­равль ездил и диковинку видел, потому что Галя под пенье треплет брата обеими ручонками по лицу. Песен­ка как-то незаметно обрывается: длинноногий журавль остается на дороге, и Галя засыпает у меньшого брата на руках. Скучно-скучно! холодно-холодно! темно-темно! В покосившееся окошечко виден луг под белым снегом. Белый снег то заблестит, то потеряет блеск — это зна­чит: месяц ныряет в облаках. Что-то дальше будет: за­блестит ли белый снег еще ярче при месяце и звездах или повалит снег свежий, метель разыграется, забьет по­косившееся окошечко, занесет дорожку, задержит мать дольше? И что мать принесет им?
Вот по снегу скрип поспешных, слабых и неверных шагов, дверь в хату отворяется — мать пришла. Она пришла измученная, измерзшая. Что она принесла? При­несла хлеба, картофелю, а если еще немножко круп на кулиш, так уж и хвалится детям, что вот мы себе сва­рим кашицу. И все ждут кашицы, а Галя загодя-загодя: усядется с ложкой в руках и время от времени окликает: «Мама?» — и окликает так, словно она храбро решается спросить о том, что всех томит, и эти храбрым вопросом дает всем сил терпеливей ждать. После каждого оклика она припадает к меньшому брату, будто говоря: «Какова твоя Галя?» И брат гладит ее по головке и дает понять ей, что славная она, Галя.

Затопленная печь разгорается и трещит, красное пла­мя играет на окошечке, из печных щелей выходят струй­ки дыма — хатка в одно время и освещается огнем и наполняется дымом; ясно видна измученная фигура, что хлопочет у печки, но нельзя разглядеть, что за думы у ней на лице, что за лицо; то покажется, что она усме­хается и заботливо спешит и хлопочет, то покажется, что ее душит какая-то печаль и боязнь чего-то, и от этой ду­хоты она так суетится около печи; что не от дыму у ней слезы бегут.

Наконец ужин готов; Галя смеется, и все ужинают и спать ложатся.

Огонь в печи мало-помалу потухает, точно сам начи­нает дремать, тухнет совсем — в хатке темно, и все за­сыпают.

Утренний холод никак не хочет дать поспать, прони­мает и во что бы то ни стало хочет разбудить — и будит. Уж мать печь затопила; опять дрова трещат и дымно в хатке, в окно яркое солнце светит и блестит снег. Готов им и завтрак их, и мать спешит идти на поденщину и на­казывает быть умницами, и уходит.

В воскресные дни им бывало лучше: мать не шла на работу, можно было влезть в ее заплатанные чоботы, за­вернуться в ее худую кожуханку и хоть трудно, а все можно было погулять около хаты, — и они гуляли все поочередно, даже Галя, что была сама вся немногим по­больше чобота. Потом мать им разные сказки часто рас­сказывала и были разные. И что за славные сказки иногда, что за смешные такие! И они б много смеялись и те­шились, если б не мешало им материно лицо, такое лицо измученное и тоскливое, даром что она не жаловалась и сама вместе с ними улыбалась смешному и веселому в сказке.
Один раз мать пришла домой и, входя, окликнула старшего сына.

  Что, мама? — отвечал старший сын и соскочил с печки навстречу ей.

— Что? что? что? — закричали другие сыновья и по­сыпались с печи, как спелые груши. А Галя, протягивая ручонки с печи меньшому брату, уж кричала:

   Кулиш, пшенный кулиш!

   Нет,—отвечали братья,— нет! — И сами тесно толпились около матери.

— Погодите, погодите, мои голубчики! — говорила мать, едва дух переводя и сбрасывая обсыпанную сне­гом одежду.

   Бублики! — закричала Галя с некоторым сомнень­ем и будто страхом.

   О! о! о! — послышалось между братьями, и в каж­дом «о!» то-то удивленья и радости было!

   Бублики, наверно! — закричала Галя смело и за­хлопала ручонками.

   Галя! Галя! послушай: мама чоботы принесла, — сказал меньшой брат.

   О, чоботы!.— вскрикнула Галя и сцепила ручонки в восхищенье.

Да, это были чоботы, старые, поношенные малень­кие чоботы, с большими заплатами на обоих. Как пере­ходили чоботы из рук в руки, как чоботы разглядывали, как чоботами любовались! А Галя так чуть их не поце­ловала — она уж и губки сложила бутончиком, да за­смеялась — и, не медля минуты, пожелала в чоботы нарядиться, и протянула обе голенькие ножки, и на всех глядела радостно и жалостно, так что ее сейчас же убра­ли в чоботы и поставили середь хатки, как хорошую картинку; да, наверно, отроду не было картинки с та­ким смеющимся личиком, с такими танцующими глазен­ками! А братья дивились, что ж за пригожая Галя в чо­ботах, и мать хвалила ее. Изморившись стоять, Галя села, но чоботы не сняла и заснула в них, сбираясь на дру­гой день рано-рано-рано-ранехонько идти далеко-далеко-далеко гулять; пошла б она и сейчас, если бы не боя­лась волка из лесу, и еще больше тревожил ее против­ный бука. Она даже не знала, где этот бука, собствен­но, живет — в лесу ли, под горой ли, на лугу ли, или в Днепре, в пучине, и не знала, с какой стороны его опасаться и откуда его остерегаться. И он мог вдруг выскочить нежданно-негаданно....

С сонной Гали тихонько снял меньшой брат чоботы, и все поочередно их стали тогда примерять, и всякий го­ворил, что ему в самую пору, хоть впору-то были чоботы только самому старшему брату. Ему их мать и принесла, и принесла для того, чтобы взять его с собой завтра в город и отдать хозяину в наймиты.

  К хозяину! в наймиты!

Все глаза на него обратились, все сердца дрогнули! кто удивлен, кто смущен был, кого надежда на что-то чудесное волновала, а кого боязнь — что-то будет? — затомила; один мысленно уж провожал его, другой  встречать сбирался и слушать неслыханное, иной заду­мался, как жить без него они все будут... Мать тревожна и грустна. А старший сын ответил матери на это спо­койно:

   Хорошо, мама!

   Будешь хорошо служить, дитя мое, заслужишь ласку, выслужишь плату,—говорила мать.— Бог даст, потом себе и кожушок справишь... Хорошо, сыночек?

   Хорошо, мама! — отвечал ей опять сын.

   Хозяин твой, кажется, очень добрый человек бу­дет; а если что там и выпадет тебе в службе лихого, ты, коханый... какое-нибудь горе-лихо, то прими за добро... ты перетерпи... Хорошо, сыночек?

   Хорошо, мама! — отвечал сын.

Больше вдова ничего не могла говорить — голосу у нее не хватало, словно тяжелая рука её душила. Она сидела уж молча и только глядела на старшего сына, и все тесней-тесней душила ее тяжелая рука.

А старший сын задумался и рассеянно отвечал брать­ям, что толпились, хлопали дверями, поочередно надева­ли чоботы и выходили в них погулять около хатки и тол­ковали про братнину будущую службу. Месяц светил полный, звезды горели одна одной ярче; мороз был силь­ный, и снег хрустел под чоботами удивительно. Даже сам старший брат — на что мальчик не легкомысленный, а и то, когда надел их и вышел, так все оглядывался и останавливался, точно его кто-то спрашивал поминут­но: «Что ты за парубок в чоботах? Эй, парубок в чобо­тах! Чей же ты? скажи, пожалуйста!»

На другой день мороз был такой, что деревья трещали на горе и сыпали с себя иней; солнце бледно сияло, словно побледнело от стужи, тоже озябло, а вся братья выбежала из хатки провожать старшего брата. Вот он, наряженный, в чоботах и в материнском большом платке, идет в город.  
  Пойдем, мое дитя,— промолвила мать старшему сыну.— А вы, голубчики, оставайтесь здоровы,— сказала она другим детям.

И пошли они, а вслед им кричали голоски и «будь здоров», и «воротися», и «поскорей воротися». А Галя только покрикивала: «Братец милый! милый братец!» Все  танцевали  они  на   морозе, пока скрылись с глаз  мать и брат; а потом вскочили в хатку на печь, и так стало всем пусто-пусто без старшего брата! Все закручи­нились, а у Гали уж слезки капали.

:       — И я пойду в наймиты, — сказал один брат.

  Вот так! — промолвила Галя, и слезки закапали быстрей, одна за другой.
-
  И  я!    и  я! сказали   все    братья   вместе.
У Гали слезки уж закапали по три, по четыре вдруг,
перегоняли одна другую.

  Ой, лихо! — вскрикнула она.— Все уйдете! Все меня    покинете!    И ты! И ты меня покидаешь! Покид...

Но уж меньшому брату она не могла ничего больше сказать, а закрыла личико обеими ручками и горько за­рыдала.

  Полно, Галя, полно! — сказали братья.— Послу­шай, что тебе скажем.

Галя не слушала. 
     — Не плачь, Галя! — сказал меньшой брат и взял ее на колени.— Я наймусь в службу и заработаю тебе чо­боты. Открой личико!

   Не хочу чобот! — рыдает Галя, не хочет чобот и личика не открывает.

   Слушай, Галя... Галечка! — говорил меньшой брат.— Вот ты какая для меня недобрая! Вот ты меня как сокрушаешь!

Одна Галина ручка отнялась от личика и один гла­зок, полнехонький слезой, зирнул на брата, и рыданье остановилось.

  Подумай-ка, Галя, если мы все пойдем в найми­ты, так все себе чоботы купим, а тебе наилучшие; все мы себе кожухи купим, а уж тебе...
  И я пойду в наймички,— вымолвила Галя, и другая ручка отпала от личика, и глазки уж весело блестели в слезах.И так порешили они все — идти  в наймиты;   а пока ужасно было им скучно сидеть на печи, и мочи нет жал­ко   старшего   брата.    И все глядели то по сторонам, то друг на друга, точно что потеряли, без чего не знали, не умели как быть. Коротенький день быстро бежал, но им казалось, что он несколько раз ворочался назад, пока наконец вечера дождались, и мать пришла. Сердца у всех выскочить хотели, пока мать рассказала, что старший брат у хозяина, что ему там славно будет спать, он в теплой хате и кормить его будут хорошо.

  Слышишь? слышишь? — говорили друг другу братья.— Вот ему как будет! Вот как чудесно!

И Галя покрикивала:
-
  О, славно! о, любо!

Но у братьев упали как-то их живые, звучные голоса, и Галя как-то слабо ударила в ладошки, только раз, и потом притихла. И мать, хвалючи житье его, запина­лась, слова замирали на дрожащих устах у ней...

На ужин был пшенный кулиш, но никто до него не дотронулся и никого сон не брал.

— Вы, деточки, не скучайте о брате...— начала было вдова, но голос оборвался и замер; она залилась горь­кими слезами и, как ослепленная, точно ловила детей около себя, схватывала их и осыпала поцелуями и все рыдала громче да громче.Горько и тихо плакали мальчики, а Галя так совсем от плачу обомлела...

Пошли дни за днями и часы за часами; попривыкли дети, что нет старшего брата, но не перестали о нем ду­мать   и   почти ежечасно его вспоминали то тем, то дру­гим. Теперь и сказки всякие по праздникам были броше­ны, а толковали с матерью о брате; по праздникам мать ходила его проведывать и приносила от него вести все те же — что здоров, что служит... и это на разные лады брали и на разные лады об этом толковали; представля­ли себе его хозяина, о котором знали, что он тучный се­дой   человек,   портной,   и   ходит   в   синих   шароварах и  в  черной  чуйке, шьет всякие кожухи и свитки; хату хозяйскую себе представляли, о которой знали, что она в три окна, крыта тесом, а внутри на белых стенах раз­вешаны картинки, что изображают яркоперых птиц, мор­ского   разбойника, турку в красной чалме, с кинжалом в  руках;   представляли   себе хозяйку, о которой знали, что она молодая и все вышивает, сидя под окном, себе очипки шелками и золотом. И черную корову хозяйскую они себе представляли с рыжим теленком, а когда речь заходила о хозяйских санках и серой лошади, так Галя начинала  раскачиваться  из   стороны в сторону, словно она сидела в санках и белая лошадь шибко везла санки по неровной, ухабистой дороге. Они сбирались, как лето придет, часто ходить к брату; как только весна дохнет,  пойти его проведать. Да, они пойдут к нему, увидят его и наговорятся с ним. То-то хорошо будет увидеться! То-то ждать досадно! То-то зима стоит студеная и лютая! Вот как в хатке на лугу думали о старшем брате и больше всего на свете желали свиданья с ним, и Галя так часто говорила: «Хоть бы одним глазком поглядеть на него!», что уж только поминала «хоть одним глазком» — всё знали, на что «хоть один глазок» хочет поглядеть и вздыхали.

А между тем хозяева старшего брата смотрели на него только затем, чтобы видеть, исправен ли он, не проказит ли, и ни одного слова ему не промолвили, кроме прика­заний, наказу, грозьбы да выговоров. И на площади,  у колодца, куда он ходил брать воду и где по утрам и по  вечерам сбиралось много народу, редко кто замечал серьезного, тихого мальчика, что с каждым утром и ве­чером становился угрюмее, в худенькой полотняной ру­башке, в ветхой свитке, сшитой не по нем, и в плохонькой шапке, который терпеливо на трескучем морозе стоял, ждал своей очереди зачерпнуть воды; никто с ним не за­говаривал.

Главная почти у хозяина работа ему была — таскать воду из колодца. До света его посылали к колодцу, ко­гда еще весь город стоял в сизой мгле, люди ке показы­вались, дымок не вился и когда у колодца было пусто; иногда разве встречалась наймичка или две, да и то ред­ко. Его ведро пробивало замерзший за ночь колодец, и он тащил полные ведра на гору. Притащивши два вед­ра, которые хозяйка тут же расплескивала на умыванье своего чернобрового личика и белых ручек и туда и сюда по хозяйству, он опять шел за водою. Сизая мгла редела, дымок вился, кое-где попадались люди, и около колодца уже толпилось много народу — надо было ждать очере­ди. Он стоял и смотрел, как проворные, хлопотливые го­рожанки, заспавши долго, спешили и перегоняли одна другую к колодцу и от колодца, как шли наймички, подъезжали и отъезжали бочки. Сизая мгла совсем ис­чезала, всходило солнце и сияло. Какими блестящими, холодными, недружелюбными утрами он ворочался опять с полными ведрами к хозяевам! Тут надо, ему было чи­стить двор, носить дрова из сеней в хату, сбегать к сосед­ке Мотре спросить: когда будет день мученика Лаврен­тия — в среду или в четверг, потому что хозяйка сбирапась на именины к швецу Лаврентию; или сбегать занять у соседки Меласи дрожжей немножко, потому что хо­зяйка сбиралась ставить пироги; или сбегать на базар купить на грош иголок, если у хозяйки ломалась иголка,  — и много было, вдоволь было ему побегушек и тукманок. Но хозяйке можно было угодить — хозяйка была веселая, беспечная женщина, которая если не хозяйни­чала, так шила у окна, и напевала, и поглядывала на проходящих, и поглядывала на себя в зеркальце, что на­рочно и повешено тут было против нее на гвоздике.

Но хозяину угодить нельзя было. Хозяин был придир­чивый   и   капризный   и вместе с тем жестокий человек. Жену свою он любил очень, а только утром глаза от­кроет— уж начнет придираться к ней, и до тех пор не отстанет, пока жена не заплачет или хоть не сберется плакать; тогда и доволен он, и скажет ей, что она ему милей всего на свете, и приласкает ее, и обещает какую-нибудь обнову купить. А маленького наймита он просто заедал без милосердия. Только стоило хозяину завидеть наймита, уж у хозяина было готово за что прикрикнуть на  него,   было за что пригрозить, было за что и толк­нуть... Мальчик никогда не ответил ему грубого слова, никогда оправданья своего не привел, никогда не пови­нился — все принимал молча. Безответность раздражала хозяина, кажись, еще сильней, и он целый день не боль­ше работал над кожухами и свитами, чем над тем, как бы получше донять этого терпеливого мальчика. Прохо­дил  день — какой холодный, блистающий, неприязнен­ный день! Вот свечерело. Хозяин понес работу готовую, хозяйка — к соседке посидеть или к вечерне помолить­ся — наймит опять с ведрами за водой к колодцу при­ходил. Вечерами  толпа  у  колодца  была шумней,  чем утром. После дневного труда, и работы, и заботы подни­мался смех, заводились громкие разговоры... Тут видал мальчик, как иная веселая и резвая девушка, не усми­ренная ни трудом, ни работою, от души пела и подтанцо­вывала— танцевала и подпевала с ведрами в руках для всеобщего удовольствия и утехи;  как кучера  боролись друг с другом или брызгали водой и пугали девушек, как иногда  развеселившиеся наймички  тоже смеялись и играли. Шумела толпа, пока солнце не закатывалось. Солнце   закатывалось,   багровая    вечерняя    заря    бро­сала на весь город свой багрянец, и мороз крепчал — звонко и резко отдавались все шаги по снегу, стук ворот,  удар колокола, захлопнутая дверь, визг полозьев и бег санок, человеческий голос и собачий лай. И вечер потухал. Какой холодный, алый, одинокий вечер!

В хате свеча горит. Хозяин шьет — строчит какую-то полу, хозяйка вышивает цветок на очипке — сидят около стола оба. Наймит ведет лошадь на водопой, задает ло­шади и корове корму на ночь, загоняет упрямого кабана в закуту, приносит дров в хату на завтра, щепает лучину на поджогу, выгребает золу из печи, смазывает хозяй­ские чоботы... Все это время хозяин шил, хозяйка выши­вала и что-нибудь хозяину рассказывала о том, что ви­дела на базаре, что слышала от соседки. Хозяин слушал молча, но часто оглядывался на наймита, прикрикивал, грозил; случалось и то, что хозяин вставал от работы и карал наймита то за худо припертую будто бы дверь в сени, то будто бы за небрежность к чоботам, за кото­рые он дал немалые деньги... Потом снова хозяин садит­ся за работу, а хозяйка, глянувши на мальчика, иногда вздохнувши, опять начинает рассказывать. В хате душно и жарко; развешанные по белым стенам яркоперые пти­цы, кажется, обезумели от этой духоты и жары: они ра­стопырили в отчаянии крылья и так остались, без сил лететь, без сил крылья сложить; другие в том же отчая­нии свернулись и нахохлились. Но морской разбойник, турок, всегда важно и смело глядел в своей алой чалме, держась за кинжал... Сколько раз, когда тушили огонь и хозяин с хозяйкой засыпали спокойно и крепко, истомленному, разбитому наймиту грезилось, что все яркоперые птицы срываются со стен и шумно, отчаянной стаей вьются, бьются, кружатся над его изголовьем, все быстрей, все тяжелей, все жарче машут яркими, цветны­ми крыльями — все душней от них... Вдруг, словно вея­нье ветра, словно вода плещет, исчезают все птицы, ши­рокое и глубокое море колыхается и плещет в берег, на берегу сидит турок в алой чалме, держась за кинжал, глядит на наймита смелыми и важными глазами и слов­но о чем-то спрашивает и вдаль показывает... Сколько раз ему снилось, что поднимался на воздух с птицами, падал и разбивался! Сколько раз во сне он плавал по глубокому морю и тонул!

Зима шла к концу, но холода еще стояли сильные, и братья с Галей сидели на печи, поджавши ноги. Дело было к вечеру. Вдруг шаги, и мимо окошечка мелькнуло что-то.

   Мама! — вскрикнула Галя.

   Нет, это не мама,—отвечали братья.
О! — прошептала Галя, глазки у нее вдвое увели­чились, а.бровки вдвое выше поднялись.

- Не бойся, Галя,— проговорил меньшой, и все вы­глядывали с печи, вытянувши шеи.

Дверь отворилась, и вошел старший брат.

Господи, какой крик раздался при его виде! Как к не­му бросились! Как за него ухватились! Как не знали, что сказать и о чем спрашивать! Быстрая, неожиданная ра­дость так захватила их, что в голове кружилось, в гла­зах прыгало все кругом... все обступили, все схватили старшего брата и больше чувствовали, что он тут с ни­ми, чем видели его; их не поразило вдруг, что старший брат смертельно бледен, что волосы у него спутаны и всклочены, что ворот рубахи разорван, словно кто-нибудь с силой схватил и разорвал, что лицо старшего брата как-то искажено и что он не промолвил ни слова, обнимаючись с ними, только тяжело дышал. И Галя пер­вая вскрикнула:

  О, какой ты стал белый! О, какой ты стал наймит! Такой точно, как я видела, по дороге хозяйских волов гнал, такой точно! такой самый!

И Галя живыми глазками все спрашивала, правда ли ее?

Правда, правда. Сделался старший брат белый, как снег, и истый наймит... Но отчего ворот рубашки разор­ван, отчего волосы всклочены, отчего лицо так искази­лось, отчего дышит он трудно и тяжело?

Быстрая радость быстро куда-то делась, все глаза устремились на старшего брата, и смотрели пристально и беспокойно,и видели его ясно.

  Сядь, сядь, братик милый! Ты уморился, ми­лый! — лепетала Галя, дергая тихонько старшего брата за руку, а нежные глаза с тревогой спрашивали, что та­кое неладно и что делать.

Старший брат сел на лавке, а все другие рядом. Галя стала около него и, глядя на всех, в тревоге забыла, как босым ножкам холодно стоять. Старший брат все мол­чал   и   глядел   в   землю.   Средний   брат   его   спросил:  Как это ты пришел к нам?
  Хозяин меня прогнал,— ответил старший брат.
Долго никто ничего не говорил.

Галя спрятала личико к старшему брату в колени.
— Он тебя бил? — спросил опять средний брат. — Он меня давно бил, с первого дня,— отвечал стар­ший брат.
— Отчего  ж   ты   не  ушел давно  от него?  пылко промолвил меньшой брат.

   Ты бы ушел,— чуть слышно лепетала Галя, не поднимаючи головки с братниных колен,— тебе бы надо было к нам скорей прибежать. Любый, любый, любый братик!

   Я хотел еще перетерпеть, хотел еще служить,— ответил старший брат.

Столько-столько сбирались при свидании рассказать старшему брагу: о том, как все они тоже пойдут служить и зарабатывать; о том, какие у них холода бывали и как средний брат чуть пожару не наделал, взявшись топить печь, и, не послушавшись Гали, навалил дров полную печь; и о том, какая Галя хозяйка стала и как варила им картофель сама; и о том, как Галя раз перепугалась до смерти, принявши старую грушу около хатки за бу­ку... Столько-столько хотели расспросить у него: как он жил каждый день, что видал и что слыхал там, в городе, где  людно и шумно всегда... Но теперь не приходи­ло никому в ум ни рассказывать, ни расспрашивать; си­дели все молча и тихо, и все глядели, как старший брат, в землю. Галя не раз головку поднимала с братниных колен, не раз вверх протягивала ручки, пока не очути­лась у него на коленях сама, не обняла его за шею и не прижалась личиком к его плечу. Тогда Галя утихла, и только время от времени тихонько покрепче прижима­ли к себе старшего брата нежные ручки. Так они сидючи дождались матери. Мать испугалась, увидав старшего сына, и, схва­тивши и целуя,  притянула его к окошечку, и в испу­ге осматривала, и в испуге спрашивала:

   Что случилось с тобой, дитя мое? Что такое? Что? Когда?

   Меня хозяин прогнал, мама, — ответил старший сын.

Она больше не спрашивала ничего, только дольше поглядела на него, крепче обняла и заплакала.

Не плачь, мама, — сказал старший сын.— Как найдется хозяин, я опять служить пойду.

— Ох, дитя мое, дитя мое!-  промолвила вдова, словно ее сердце разрывалось.

Потом она опять притянула его к окну, опять глядела на него... Потом оторвалась от него, затопила печь, по­ставила ужин варить и опять к нему подошла. Она расчесала всклоченные волосы, дала ему чистую рубашон­ку, подала воды умыться, и когда он сидел умытый, причесанный и в чистой рубашке, она опять глядела на него, и все глядели на него: и она и все видели, как при­вял он и изменился.

Поспел ужин, все ужинать стали, и все замечали, как он мало есть стал, и всем не было охоты притронуться к ужину. Мать почти с него глаз не спускала, и все тоже смотрели на него. Грустно было, ужасно грустно, а вме­сте с тем как будто нашлось сокровище, которого было надо и которое было дорого, и хоть грусть сокрушает, а все-таки сокровище-то тут, у нас. Казалось, это говори­ли все глаза, смотря на старшего брата, и с этой мыслью все спать легли.
В   хатке  темно  и  тихо;   в  окошечко   сверкают  две яркие,   искрометные  звезды  из  голубого неба и белый снег лоснится; в хатке очень тихо и темно. И слышит старший брат, что кто-то неслышно к нему подошел и над ним наклонился; он узнал руку, что прикоснулась к его плечу, и разобрал шепот. Мать его спрашивала.

   Дитя мое,— спрашивала она,— ты много терпел там?

   Да, — ответил он тоже шепотом.

Долго ничего не слышно, словно все замерло.

   Мама! мама! — шепчет Галя; но Галю никто не слышит — такой тихий ее шепот.— Мама! мама! — шеп­чет она все тише и тише и смолкает.

   Ох, мое любимое дитя! — опять слышен шепот.— Ты мое бессчастное дитя!

Потом опять долго все тихо, словно замерло.

   Мама! — шепчет опять Галя, и опять ее никто не слышит и никто не видит любящего огорченного ли­чика.

   Не болит ли у тебя что, сыночек? Скажи мне, мое сердце? — спрашивает мать.

-  Нет, мама, у меня ничего теперь не болит, и най­дется хозяин, я пойду служить опять. Ты, мама, поищи мне хозяина,

— Душа ты моя, сердце ты мое! — слышится внят­ней, точно слова, вырвавшиеся из больной души и из больного сердца и последние слова.

Все опять тихо и темно. Напрасно Галя насторажи­вает ушки и долго-долго-долго слушает — все тихо и темно, и, слушая, Галя сама засыпает.
II

Опять стали жить да поживать со старшим братом Но замечали, что старший брат стал не тот, что прежде. И всегда был он серьезнее их всех, угрюмей, теперь стал еще серьезней и угрюмей. Несколько раз старший брат спрашивал мать, не выискивается ли где служба ему, несколько раз сам ходил, искал, и все очень боялись, что опять уйдет он от них, да хозяина не выискивалось, и понемножку страх всех прошел.

Дожили до конца зимы и первую весеннюю теплынь встретили с великою радостью. Хатка опустела на целые дни, и как только можно было глазами окинуть по широкому лугу, везде глаза увидали бы вдовиных детей, что бегали и играли и тешились там.

Наступил большой праздник. До света в Киеве зазвонили в колокола, и народ засновал туда и сюда по разным улицам и переулкам.

Вдовины дети давно уже слышали, что будет боль­шой праздник, и чего-то — сами они не знали чего — от этого праздника себе ждали. Повскакивали они в этот день до зари и побежали все впередогонку к Днепру умывать­ся. Чисто-начисто умылись и живо воротились к матери и стали перед ней в струнку, в ожидании. И, право, чу­десные это девять мальчишек стояли: чернобровые, куд­рявые, щеки, как заря, пылают, очи, как звезды, сияют. И чудесная это была десятая сестра, Галя: хоть в ху­денькой, да вышитой рубашке, хоть в ветхонькой, да в синей юбочке, хоть в линялой, да в червонной стричке, — босые ножки, того и гляди, затанцуют, а глазки уж танцуют, головка так быстро оборачивается то к то­му, то к другому, что, того и гляди, темные кудри вы­бьются из-под стрички. Она смеется и окликает всех братьев поименно, и братья тоже смеются, особливо меньшой, и сама вдова усмехается.
П
режде всего они пошли в церковь. И весело было идти быстрым шагом по дороге, глядеть и по сторонам и вперед. Из-за гор окружных, из-за темных иглистых сосен, из-за кудрявых дубов пробивались розовые лучи все ярче да алей; росистый луг все дальше и дальше ос­вещался; синий Днепр шумел, и над ним качался легкий, прозрачный туман. Слышно, изо всей мочи трезвонят ко­локола в городе, и видны, как мурашки, толпы людей по улицам.
 

-Они пришли в маленькую ветхую церковь, что, сбо­чившись, стояла около городской заставы. На паперти росли высокие деревья — клены и березы; из-за них только виден был крест, наклонившийся в сторону, да там, где засох один клен, сквозь ветки виднелось цер­ковное окошечко, узкое и длинное, и часть серой мши­стой стены. Они пробрались между деревьями к расшатав­шемуся крылечку и вошли в церковь.

Темная, старая церковь. Вся она будто съежилась от старости. Лики образов как-то ужасно печально глядели со стен — древние, потемневшие, потускневшие лики; то­ненькие желтенькие восковые свечечки горели с какою-то лихорадочной яростью; несколько старушек молились на коленях — все повязанные черными платками, все с маленькими головками; одна молодая, стройная де­вушка стояла, прислонясь плечом к стене, заплаканная, и не сводила глаз с яркой, пылавшей свечечки, да дума­ла, должно быть, про свою беду и чуяла свою печаль; священник, белый как лунь, невнятно читал что-то и внятно вздыхал — все как-то было скорбно, мирно и тихо. Старший брат задумался, остальные братья при­смирели, и сестрица Галя притихла. Мать их опустилась на колени, так и все время молилась усердно. Дети по­глядели на нее, посмотрели друг на друга и усердно на­чали  молиться, словно о чем-то прося. Сердце у них упало, мыслей они собрать не могли; они ни о чем не просили, а желали они (как желали!) света, веселой ра­дости, легкой утехи!

Кончилась обедня, и они вышли из церкви на свет бо­жий. Солнце совсем взошло, и скрало росу с травы и с деревьев, и забивалось во все уголки, и все задава­ло в лицо золотым светом, так что надо было жмурить­ся. Вдова вздохнула, будто отгоняя от себя тяжкую за­боту, а у детей опять сердца заиграли, и опять охватило их ожидание чего-то хорошего. Две старушки сели от­дохнуть на церковном крылечке, и слово «ярмарка» по­разило слух детей.

   Чудесная ярмарка сегодня, — говорила одна ста­рушка и равнодушно смотрела вдаль.

   Да, да,— отвечала другая, кашляя, — народ так и валит еще с вечера туда.
Дети   переглянулись   и   улыбнулись,   будто   говоря: «Вот оно и есть! Недаром мы чего-то ждали».
Галя вскрикнула:

Мама, ярмарка! О, пойдем, мамочка, пойдем, сердечко, на ярмарку!              
   - Пойдем, мама, на ярмарку! Пойдем, мама, на ярмарку! — стали проситься сыновья.    

   Пойдемте, пойдемте, мои голубчики,— сказала вдова.

И пошли на ярмарку.

Солнце ярко играло на небе, ветер живо качал попа­давшимися деревьями, и шумели городские сады; народ шумно валил по улицам; возы как-то весело скрипели друг за другом; едва можно было продираться между пестрой толпой, голова кружилась. То мелькнет прямо перед тобой расшитый тонкий рукав, то чуть не зацепит тебя колесо, то отшатнешься от пары суровых глаз, то на шее у себя чуешь воловью морду, то рогами задел тебя вол, то ты локтем задел и скатил кочан капусты с чьего-то возу, то ты на кого-то наткнулся, то тебя сунули. Люди, лица, одежда, разноголосые птицы в садках, цве­ты, лукошки, сено, рыба, овощи, доски, веревки, деготь, ягоды, щетки — перед глазами двигается, мешается, мелькает, исчезает и опять показывается. Поверх всего этого — вьющиеся по ветру разноцветные ленты деву­шек, белые намитки женские, сивые и черные высокие шапки козацкие, верхушки высоко накладенных возов то бочками, то сеном с торчащими в нем вилами. А голосов тебя оглушает, а слов и криков заставляет тебя огляды­ваться туда и сюда... Да что! рассказывать так не рас­сказать, как оно бывает: надо самому побывать и са­мому увидать. Немудрено, что у вдовиных сыновей гла­за разбегались и сердца от удовольствия шибко бились и что нельзя было разобрать, от испуга или от восхи­щенья Галя вскрикивала поминутно. Наконец они добра­лись до самой площади на другом конце города, где стояла ярмарка. Тут-то Галя уж просто зажмурилась на время; да и братья не знали, куда скорей глядеть, и да­же старший сразу был поражен. Тут ворохи сладких ме­довых пряников, груды орехов, сушеных груш, бубликов связки, кучи сластен... Вот-вот чоботы с красною отороч­кою, такие самые, как надо! Вот глиняная свистулька, которой давно-давно хотелось! Вот смушевая шапка — лучше этой и искать нечего! Вот сивая шапка еще лучше черной!..

  Мама, мама! — лепетала Галя.— Купи мне, ох, купи поскорей вот этот большой пряник! Ох, я хочу это­го пряника! Ох, мама, купи мне вот такую косыночку, ох, вот эту, эту пестренькую, славную! Или вот эту красненькую... ох, красненькую! Вот то намисто мне... ох, на­мисто мне!

И маленький Галин пальчик показывал туда и сюда, куда восхищенные глазки только обращались, и все больше Галя охала и громче просила и не слыхала, как мать тихонько ей шептала: «Не на что, Галя, не на что купить, дитя мое милое!»

Меньшой сын тоже стал просить: «Мама, купи мне шапку!» И старшие сыновья тоже просят: «Мама, чоботы купи! Мама, свитку купи!» Кто красного пояса про­сит, кто пояса пестрого хочет; один показывает на сла­сти, другой тянет туда, где целая кучка детей обступила продавщицу дудок, где сама продавщица, важная жен­щина в зеленом шитом очипке, играет с важностью на дудке, а уж мальчики все так надули щеки, как пузыри, и откуда  слышен  свист на все разные  тоны и голоса.

  Не могу! не могу! не могу! — прошептала вдова каждому сыну потихоньку.— Не на что, дети! Нету...

Сыновья смолкли и вдруг остановились и поглядели на мать и на старшего брата потом. У матери лицо по­дергивалось, и дрожащие уста все шептали им: «Не могу, деточки! Не на что!» Старший брат стоял и глядел в землю по своей привычке, точно как тогда, когда прогнанный воротился от хозяина: так же лицо побелело, так точно губы сжались.

Сыновья больше ни о чем не просили и как стали, так и стояли, глядя молча по сторонам.

Галя еще раза два вскрикнула да несколько раз спро­сила: «Отчего нет? отчего? отчего?» — и ахнула. Мень­шой брат унял ее.

  Галя, не проси! — шепнул он ей.

Галины разгоревшиеся глазки перенеслись на мень­шого брата, и она опять спросила:

   Отчего?

   Не проси, Галя,— опять повторил меньшой брат,— только ты беспокоишь даром; не на что купить.

Галя притихла, опять встрепенулась, окинула всех глазками и опять притихла.

   Не проси, Галечка,— повторил меньшой брат.

   Я хочу! — прошептала ему Галя в ответ, низко опустив головку.

   Галечка, нету; где ж взять?

Галя подняла головку... у, какие блестели в глазках две крупные слезы! Посмотрела на всех своих, туда-сю-Да  по сторонам,   уже едва  слышно  прошептала:  «Ой, я хочу!» — и в последний раз. Прижавшись к меньшому брату, она смирно-пресмирно стояла, прикусивши пальчик, потом другой, потом оба их вместе, и все для того, чтобы две крупные слезы не выкатились против воли. Все они долго стояли между движущеюся толпою, шумящею и пестрою, стояли и смотрели. Смотрели братья пристально — и словно впервой видели людские наряды и довольство, и словно впервой почуяли на себе худые рубашонки; словно впервой видели они людскую бойкость, беспечность и веселье и словно впервой рас­познавали свою заботу и убожество. А мать глядела на них. Она с ними то заговаривала, то без слов гладила по головке рукой, то посылала ближе подойти полюбовать­ся, то показывала одно, то другое.

  Мама,— сказал старший сын,— пойдем домой.
И все стали проситься: «Мама, пойдем домой!»
Галя   только   крепче   да   крепче   прикусывала   свои
пальчики.

   Домой? домой? — повторила вдова.— Уже домой хотите? Не погулять ли вам еще по ярмарке, мои голуб­чики? Чего ж так рано домой, мои коханые? Вы еще всей ярмарки не видали...

   Мы домой хотим, мама! — сказали в один голос сыновья.

   Домой? Ну, пойдемте домой, мои пташки! — вы­молвила вдова, и едва вымолвила.— Ну, домой пойдем­те, мои деточки! Галечка, дай ручку. Может, понести те­бя, моя дочка?

Галя протянула ручки, и когда была на руках у ма­тери, так обхватила ее за шею крепко и спрятала личи­ко у ней на плече. И все они пошли домой.

Толпа все редела, все явственней отделялся голос от голоса, звук от звука, все свободней было проходить по улицам. Вот и конец городу, и уж с горы виден весь зе­леный луг, и плескающийся синий Днепр, и за Днепром горы — вблизи одна одной зеленее, вдали одна одной синее.

  Скажите, деточки, отчего вы так невеселы? — промолвила  вдова.— Погодите, мои  милые, вот Бог даст...

И не договорила вдова, что Бог даст; или вдруг она надежду потеряла, что Бог даст что-нибудь, или уж очень тяжко ей стало до того времени ждать.

  Чем бы вас мне развеселить хоть крошечку, мои дорогие! — промолвила вдова опять.— Ах, Боже мой, Бо­же ты мой милосердный!
 

И опять молча все шли. Все шире раздавался луг пе­ред ними, все слышней плескался синий Днепр, а горы за горами уходили все выше и дальше — высоко-высоко, далеко-далеко! И, ворочаясь с ярмарки, из живой тол­пы, с пустыми руками, братья глядели на высокие и да­лекие горы и думали: что там, за теми высокими и дале­кими горами, что там?

  Мама,— спросил меньшой брат,— что это за доро­га вон там, по горе, в лесу, и куда она ведет?

  Дорога-то? Ах, голубчик, ведет она туда, где я не бывала,— в далекие города и села. Покойный ваш отец езживал по ней, как служил в войске, и от него слыхала, что эта дорога опасная. При этой дороге разбойники раз­бои держат, идет она по дремучему бору, вьется между каменных гор... и страшно слушать бывало, как ваш отец рассказывает.

  На отца нападали разбойники? — спросил мень­шой брат.

  Нет, дитя мое, нет, бог миловал. А вот на товари­ща его, на какого-то Ласуна, так напали и полонили его. И жил он, этот Ласун, у них в каменной пещере, в горе, три дня.

  И что ж он там у них видел и слышал? — спросил средний брат.

  Дивные богатства там он видел, моя детина. В пе­щере у них было полным-полно золота и серебра и до­рогих каменьев. С золота и серебра его там сладко кор­мили, с золота и серебра хмельно поили и спать его кла­ли под золототканые одеяла, на мягком пуху. И кони у них были залиты в серебре да в золоте, сабли и ножи обсыпаны дорогими каменьями. Отроду никому и не снилось такого богатства и роскоши, какое у них, сказы­вал Ласун вашему отцу-покойнику. И звали они Ласуна жить с собой. «Оставайся, Ласун, жить с нами,— гово­рили ему,— хорошее и привольное житье тебе будет у нас».

  Что же Ласун? — спросил старший сын.

  А Ласун было и согласился и остался у них, да сейчас же взяла его тоска. Жалко стало жену, деток, свою хату, своего покою. Стал у них проситься: «Отпу­стите меня, будьте милостивы!» — «Ну, иди». Набросали ему полную шапку золота и серебра и отпустили его. «И как пошел я от них,— сказывал Ласун вашему отцу, — вот как мне их жалко  стало покидать, хоть плачь!»

   Что ж, опять воротился? — спросил старший брат,

   И было воротился опять он к ним. Да как повернул назад, опять его жалость одолевать стала по своем прежнем житье и удержала его. Да так мало ли время бедовал тот Ласун, что и тянет в пещеру и домой призывает...

   Что ж, сколько раз он ворочался и куда пришел, где остался? — спросил старший брат.

И по нем видно было, что он бы уж не воротился, если б раз  пошел.

   Да под конец кинул шапку об землю, бросил все золото и серебро и домой пришел.

   Лучше б он не кидал, а домой бы принес,— сказал средний брат.

А меньшой на Галю посмотрел, словно думал: «Тр-то бы утех тогда Гале!» И Галя словно поняла, что думал меньшой брат. Она и улыбнулась так, как улыбаются, видя в уме своем что-нибудь очень хорошее.

   Не следовало бросать,— промолвили братья с со­жалением.

   Либо не брать, либо не бросать. Одно что-ни­будь,— сказал старший брат,

   Потом, деточки, этот Ласун был при Днепре рыба­ком и потонул в половодье, сказывал ваш отец.

Они пришли домой и уселись все около хатки под грушею.

   И что ж, мама,— спросил средний брат,— до сих пор эти разбойники там разбой держат?

   Теперь не слыхать ничего об них,— отвечала вдова.

   Куда ж они девались, мама?

   Кто их знает, мой голубчик! Перевелись, что ли, они или дальше ушли, на большое приволье. Ох, измучи­лась я, деточки мои! Лягу, не засну ли около вас.

Вдова легла на траве и закрыла было глаза, но сон не сейчас пришел: глаза все открывались и устремля­лись на детей, пока Галя своих ручонок не положила ей на лицо и не запела баюканья и упала сама подле в крепком сне.

Братья сидели да смотрели на высокие лесистые да­лекие горы — глаз не сводили. Только старший брат взглядывал иной раз на город, тот веселый и шумный город. И так они загляделись, так они задумались, что сумерки наступили, а они не заметили и очнулись, только когда проснувшаяся Галя вскрикнула: «Ой, как тем­но! Где же солнце?»

Дни приходили и уходили. Много еще праздников отпраздновалось, не одна ярмарка становилась еще, толь­ко вдовины дети уж больше никогда так праздника не ждали и на ярмарки не просились и не ходили. Они рос­ли себе, бродючи по лугу, глядя на шумный и живой го­род да в другую сторону — на тихие высокие лесистые горы, на вьющуюся заглохшую и пропадающую там до­рогу. И чем больше вырастали они, тем пристальней гля­дели туда. И рано утром, при светлом солнце, и поздно вечером, при искрометных звездах, все туда обращались их глаза.

Время же шло, и они росли и вырастали один одного лучше. И когда они вошли в лета, то старший брат стал еще молчаливей, угрюмей и задумчивей, средний брат стал еще пытливей, а меньшой еще пылче — и все бра­тья стали беспокойны и недовольны. Мать убивалась, их приголубливая да жалея; Галя падала, развлекая их да лаская, а нужда и убожество придавливали все тяже­лей, да тесней, да круче. Ходили все братья, искали се­бе работы и службы в городе и по селам, да или уж Божья воля, или такая несчастная доля, только не нахо­дилось им ни службы, ни работы и за малую плату. И ворочались они домой из этих поисков все печальней да мрачней.

Как вдруг и счастье посетило: нашлась служба вдруг двум братьям — старшему и среднему. Оба они пошли в наймиты. Старший брат пошел служить к молодому зажиточному хозяину-огороднику, а средний брат слу­жить пошел у вдовца, у старого хлебопашца; оба брата недолго запропастились: тут же таки под городом наня­лись.

Молодой огородник был человек веселый да гордый, да счастливый, да жесткий, себялюбец и самонравец. У него хата белая, и жена милая, и родня значительная, и всякий достаток. Огород у него большой, славный, лю­дей полным-полно беспрестанно всяких — и горожан и поселян. Он с женою ходит да расхаживает, да прода­ет, да деньги считает и шутит с покупщиками своими и покрикивает на своего наймита. На огороде все уро­дило: желтеют дыни, зеленеют арбузы и всякие овощи; около шалаша хозяйского мелькает и пестреет кучка людей — наймит всем услуживает, подает, носит, возит, метет, складывает; хозяин шлет его — он идет, и ворочается — хозяин еще нарекает; хозяйка торопит — он бе­жит, и спешит назад — хозяйка еще бранит; покупщикам угождает, чужим людям прислуживает, а те даже не це­нят ничего, может, и никогда не скажут спасибо, никогда про его душу живую не вспомнят.

Ясное утро минуло, смерк жаркий день, стемнел ве­чер свежий, а сон не берет, нету покою, тяжко, да то­ска давит. Когда же отпустит тоска? Когда прояснится? Уничтожится ли когда-нибудь эта неровная напасть на свете? Будет ли облегчение? Хоть немного уменьшится ли время испытанья? Будет ли что-нибудь когда-нибудь?

Хлебопашец был человек тихий, работящий, заботли­вый и осторожный; знал уж он, как надо жить на свете простому человеку между князей и вельмож,— так и жил он, и все у него благополучно шло: он никого не трогал, и его никто не обижал; он век вековал свой приятно и спокойно с дочкою: у него была дочка, единственное дитя. Хозяйство хоть не бог знает какое роскошное — можно бы его и оценить,— да такое порядочное и слав­ное, что лучшего и желать не надо.

«Будет ли он добрый? — думал средний брат, идя рядом со своим хозяином в первый раз в хозяйский двор да толкуя с ним о том, как хлеб уродит, добрый ли.— Похоже на то. В свете не без добрых людей, говорят».

Очень ему понравилась вся хозяйская усадьба, как он на нее взглянул: очень приятно ему было, что в хате пел голосок, а ветерок теплым веяньем доносил и слова и напев.

«Жить бы так до смерти! Если бы мне так Бог дал!» — подумал он, входя в хату за хозяином, где пе­сенка не смолкала, а все громче слышалась и внятней, пока двери отворились, и где их встретила девушка точная краля девушка! Она и поздравствовалась, и завт­рак подала, и кое-что промолвила, и кое о чем спросила, и взглянула, и поблагодарила за все как-то небрежно, невнимательно, словно госпожа, словно начальница, и немножко этим опечалила она молодого наймита.

Да еще не то ему досталось, когда он послужил доль­ше да когда сделалась ему девушка и светом и мраком в жизни — что если она тут, так все сияет и блестит, а нет ее, то будто кто солнце снял и звезды собрал да в карман спрятал. Дознал он и то, что когда спешил, меряя три шага в один, спешил истомленный, скорей с поля пожелать ей доброго вечера — а она отвечала: «Добрый вечер!» и не оглядывалась на него. Попробовал он и того, что, идя утром на работу, приостановится, до­жидая, надеясь, дрожа, что промолвит она ему слово какое-нибудь,— а она, проходя мимо, прикажет: «Иди на работу!» Принял он и то, что когда вечером сядет где-нибудь, приютится, да затужит, да заглядится на  нее — она его пошлет куда-нибудь, изморенного, одино­кого, грустного, пошлет за какой-нибудь своей прихотью.

Перемучившись дни, не поспавши ночи, один раз наймит дождался встречи со своей госпожою любимою и признался, сказал ей всю истинную правду. Как же она удивилась, как она свое личико хорошенькое отвер­нула! Как услыхала его слова неласково, как обидно ответилаї «Не затрагивай меня никогда больше, наймит,— промолвила.—Разве я тебе ровня? Если хочешь у нас служить, так веди себя как добрый слуга. Не говори, не заговаривай со мной».

А он таки затронул, а он таки заговорил, да и дол­жен был навеки проститься — потерял место и воротил­ся домой к матери, в хатку на лугу. Такой он воротился, словно в цвету прибитый.

Развлекала его, уговаривала мать, ласкала Галя, братья силы поддерживали; и со всеми этими добрыми лекарствами он жил и не вылечивался и дожидался, по­ка другая где-нибудь служба ему отыщется.

А между тем на огороде много продавали всякой всячины огородной, и хозяин своего наймита иногда по­сылал в город с возом — развозить проданное да сбирать незаплаченные деньги.

Один раз наймит или хорошо не счел, когда брал, или дорогой как потерял, только хозяин недосчитался своего счету и поднял бурю; назвал и вором, и пройди-светом, и голышом; а хозяйка себе подсказывает, да покрики­вает, да пищит, да верещит.

— Я больше у вас выслужил: возьмите из моих зара­ботанных, да  не бранитесь   больше,— говорит   наймит.

- Иди вон и не показывайся никогда! — гонит его хозяин.

   Чтобы и духу мы твоего не слыхали! — кричит хозяйка.

   Заплатите мне,— говорит наймит.

   Заплатить? Да я тебе, вору, щербатой копейки не дам! Иди вон! прочь! — толкает хозяин.

   Я на вас суда буду искать! — промолвил наймит.

   Суда на меня? Ты? — вскрикнул хозяин и захохо­тал от великой потехи.
-
  Смотри! — вскрикнула хозяйка, и хозяйкин хохот раскатился мелким и веселым звуком.

Наймит пошел от них, да и сам засмеялся, издева­ясь над самим собою, что собрался было хозяина засу­дить.

Вопросов да сожалений было вдоволь дома, а еще больше убожества да тоски.

Опять все вместе собрались ждать, терпя да наде­яться не смея. Неспокойны, мрачны ходили братья; всех мрачней старший, всех грустней средний. Мать их развлекать не бралася. Галя уж их не трогала, а у меньшого брата так сердце жалостью просто исходило
.Ра
з вечером старший брат говорит всем братьям:

- Житье наше горькое и убогое; что вы думаете де­лать? Я присягаю дремучему лесу. Будете ли вы, братья, товарищами?

И все братья согласились и сказали: «Хорошо!»

  А мать? А Галя? - спохватился меньшой.

Да разве мы много помогаем им? — сказал старший.— Братья-товарищи, не отступайте!

Все ответили: «Не отступим!» Вошли они в хатку. Мать и Галя уже спали. Мать сейчас проснулась, услыхала и промолвила:       

Где вы так, деточки, замешкались?

И Галя проснулась, почуявши, что ее крепко обняли: это меньшой брат ее обнял.

  Что? — спросила Галя. Сердце забилось у нее, почуяло — что-то есть.

Но меньшой брат ничего не ответил и отошел. Старший брат сказал тогда:

  Мама, идем мы счастья искать; будь здорова да нас не поджидай! Прощай, сестра!

С этим словом вышел он, а за ним все братья вслед.

Вдова только всплеснула руками и упала в горе, и в ужасе. Галя вскочила, догнала, уцепилась было за меньшого брата, не пускала и рыдала, но и любимый брат вырвался от нее и убежал за другими, и только из­дали она еще услыхала его голос: «Прощай, Галя, про­щай!»

Все ушли. Ушли и не возвращаются.

  Кличь их, Галя! кличь громче, зови! — твердила вдова как безумная.

И Галя кликала их громко и звала; но даром разда­вался свежий, отчаянный голосок: в ответ только между гор звонко откликалось.
- Слышишь, Галя, слышишь шум? Они идут, идут! - говорила вдруг вдова.
Но это Днепр шумел, деревья шелестели; никто не шел.
  Видишь,   видишь,   Галя,   вон   там,   там — кто-то стоит! Это Ивась стоит, а подле него, видишь? Видишь Грицька? Беги, беги туда, Галя!

Галя бежала то в ту, то в другую сторону, где теши­ли их и обманывали ночные тени и мгла.

И рассвело. Рассвет показал им, как пуст зеленый луг и безмолвны горы кругом. Они всё ждали возврата и обращали усталые глаза во все стороны. И солнце взошло — такое ясное, будто хотело для них нарочно лучше осветить пустые дороги кругом. Они все-таки ждали возврата. Но с той поры никто не воротился до­мой.

ш

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делает­ся. Много прошло дней, недель, месяцев, и лет прошло немало, что вдова с Галей еще прожила и прогоревала в убогой хатке на лугу, все ожидаючи, что возвратятся милые сыновья, что воротятся милые братья: то все слы­шался им шум шагов по мягкому лугу ввечеру, то перед рассветом пробуждал их шум у дверей — спешили они, и трепетали они... Но на лугу все пусто ввечеру, и перед рассветом у дверей нету никого. Пусто! никого!.. Напрас­но Галя летала туда и сюда, как ласточка, и вдова из сил выбивалась, чтобы поспеть себе за ней: пусто! ни­кого!

Да, да, пусто и никого. И переставали они на время рваться туда и сюда, будто успокаивались немножко, набирались терпенья.

   Галя,— говорит опять вдова,— слышишь, шумит?

   Это Днепр шумит.

   Нет, нет, Галя, слушай!

   Деревья шелестят, мама!

   Всё Днепр шумит! всё деревья шелестят! — про­молвит вдова и вздохнет и прошепчет: — Боже мой! Бо­же мой!..

И немного погодя вдова опять начинает:

  Галя! Галечка! выйди, погляди, послушай!

И Галя выходит, глядит и слушает. Не слышно ниче­го, не видно никого — только Днепр шумит да деревья шелестят.

 

 Галя что подрастала, то все становилась разумней. Уж она не боялась буки, ни волка, усердно работала, И когда теперь плакала горько, где-нибудь притаившись, никто бы ее не нашел по плачу: она тихонько-тихонько уж теперь умела плакать.

Жили они все так же бедно. Все так же ходила вдо­ва на поденщину, но все меньше ей платили, потому что она все старилась и слабела, все становилась непровор­ней и бессильней. Галя тоже ходила поденщицей, и ей платили тоже немного, потому что Галя была еще черес­чур молода и не привыкла. Рано-рано поднимались они и шли в город на работу. И скажу вам, никогда не ухо­дили они, не поглядев на дорогу, что вилась по леси­стой горе, не постоявши на лугу, напрасно не подождав­ши. Не дождавшись никого, кроме иногда пропорхнув­шей мимо птицы, не увидавши ничего, кроме знакомых тихих высоких деревьев, они шли, приходили в город и брались за работы, какие Бог им посылал: носить воду, полоть огороды, мыть белье, рубить капусту, белить ха­ты — брали, что в какое время Бог посылал. Целый день они работали, изредка вместе в одном доме, всегда почти врозь, и ввечеру сходились на дороге домой. И тут-то Галин свежий голосок звенит: Галя рассказывает, что видела, что слышала, что там хорошо и что дурно ей по­казалось; вдова слушает и время от времени сама что-нибудь скажет о виденном и слышанном. И приходили домой, в свою хатку. В хатке они огня не зажигали, как и прежде; как прежде, светили им только месяц да звез­ды. И после дневного труда сон не часто осенял их. Осо­бенно вдову мучила бессонница, и она принималась пла­кать какими-то скудными старческими слезами, от которых, кажись, разрывалось ее искрушившееся сердце. Га­ля обнимала ее, и обе говорили, и обе печалились, и обе надеялись на лучшие времена, пока вдова не была уте­шена и не забывалась сном, а Галин сон не разгуливал­ся и мысли не начинали бродить и роиться около хоро­шего и радостного впереди далека-далека... Там, в этом далеке, братья виделись с какими-то сияющими лицами, в каком-то блеске, и все кругом сияло и блестело... Жили они, жили, пока дожили до того времени, что вдо­ва захворала и слегла.

Вот тут-то пришло самое трудное: и работать надо, и больную одну оставить нельзя. Тогда-то Галя показала резвость своих ножек. Она нанималась за самую малую плату с уговором проведывать мать и раза по три в день. Она прибегала в хату и возвращалась в город. Но чем даль­ше, вдова все слабей становилась да слабей, и Галя уже не отходила от нее.

Больная лежала тихо, безмолвно, все почти с закрытыми глазами, и было похоже, будто она отдыхала от тяжкой-тяжкой-тяжкой усталости и работы.

Раз она спросила:

   Галя, что это, Днепр шумит?

   Нет, мама, Днепр не шумит: зима, и он подо льдом.

   Галя, деревья шелестят?

   Нет, мама, зима, деревья в инее.

Тогда зима была, белая, лютая, крепкая зима.

Долго лежала больная, не открывая глаз и не молвя слова. И все бледнела, и все слабела. И чуть слышно опять спросила:

   Галя, Днепр ведь не шумит? Я не слышу... Шумит или нет?

   Нет, мама.

   Так деревья шелестят?

   Нет, мама.

Вдова поднялась, словно исполнилась сил:

Галя, я слышу, я слышу! Отворяй двери скорей! Встречай скорей!

И, потерявши вдруг все последние силы, вдова упала и закрыла глаза. Галя припадала к ней и звала ее, но она не откликнулась, и глаза ее навеки закрылись.

Добрые люди кое-как помогли Гале похоронить мать, и стала жить Галя одна-одинешенька в своей хатке.

IV

Прожила Галя так целую студеную зиму, сидючи ве­чером под скосившимся окошечком, смотрючи на луг в снежной пелене, гладкой и белой, без дорог и следов кругом, кроме той тропинки, что проложила сама Галя, ходючи на работу.

Иногда Галя запевала какую-нибудь песенку, что пе­реняла, работаючи вместе с другими веселыми девушка­ми. Запевала песенку Галя и долго пела, подперши уста­лою рукою свою одинокую головку.

Иногда ей вдруг казалось, что вот кто-то заглянул в окошечко, вот кто-то стукнул в двери, вот кто-то про­бежал мимо: это или месяц вынырнул из-за облака, или вольный ветер пронесется по лугу, или мороз ударит, И Галя стала ждать одинокими вечерами, когда месяц заглянет в окошечко, ветер пробежит мимо хатки или мороз постучится, и привыкла ждать и принимать их, как дорогих гостей.

И так прошла вся зима, и за зимой весна пришла теплая, свежая и цветущая. Луг зазеленел, груша с сло­манною верхушкою около хатки оделась листвою и на­чала тихонько шелестеть по утрам, при утреннем ветер­ке, и зашумел лес по горам кругом, и засинел, разлился Днепр и далеко забежал в луг разливом, и налетели птицы из теплых краев, запели и защебетали.

Одним весенним вечером сидела Галя у окошечка в своей хатке и пела. Она рада была теплой весне с цве­тами и пахучими травами и оттого громче и веселей то­гда пела, Вдруг что-то мелькнуло перед окошечком... Га­ля взглянула на небо — на небе мерцали слабо звезды; опять что-то мелькнуло и уж совсем заслонило окошечко. Галя увидала человека, встрепенулась и испугалась и глядела на него во все глаза. Перед ней стоял моло­дой и хороший козак. Стоял и спросил:

   Девушка, тою ли дорогою в город идти? — и пока­зал на дорогу.

   Тою самою,— отвечала Галя.

   И хорошо,— промолвил козак.

Но хоть было хорошо, однако он все еще стоял под Галиным окошечком и то на нее заглядывался, то зазирал в хатку. Галин испуг прошел, но сердце билось от удивленья и неожиданности.

   И я прямо этою дорогою войду в город? — спросил опять козак постоявши.

   Прямо войдете.

Узнал козак и то, что войдет прямо в город, а все еще его не несли ноги от Галиного окошечка.

   Не будет ли ваша ласка дать мне напиться? — попросил козак.

   Сейчас,— ответила Галя; и сейчас подала ему во­ды в окошечко.

Козак напился.

   Спасибо, девушка,—сказал он.— Какая славная вода! Из Днепра берете?

   Нет, из колодца.

   А где же тут у вас колодец?

. И козак  принялся  осматриваться   в  вечерней  тьме и искать колодца.
 

   Далеко, на лугу, вон там, под горою,— сказала ему Галя.

   Чудесный у вас луг какой: и Днепр шумит, и де­ревья кругом, и горы; свежо, благодатно! Хорошо вам, верно, жить!

Гале самой вдруг почему-то показалось, что тут вправду житье несравненное, и она ответила козаку:

   О, жить тут славно!

   А в город вы часто ходите? — спросил козак.

   Каждый день хожу.

   Каждый день? на работу?

   Да, на поденщину.

   Что ж, работы вволю всегда? Добрая работа?

И Гале опять почему-то показалось, что вправду ра­бота добрая, и она ответила козаку:

   О, добрая работа!

   И родня у вас в городе есть? — спрашивал козак, до того любознательный!

   Нет, у меня никого нету в городе родного. Я си­рота.

   И одни живете тут?

   Одна живу.

Кажись, так мало они говорили и сказали друг другу, а времени много прошло. Звезды, все слабей и слабей мерцая, словно уходили все дальше в лазурь; стало све­жей; с Днепра ветерок потянул и с другого берега пере­нес запах цветущих там тополей. Не козак и не Галя спохватились, что рассвет близко, а наднепровская чай­ка его почуяла и   пронеслась   с  криком   над  Днепром.

   Прощайте! — промолвил козак.

   Прощайте! — промолвила Галя.

И козак ушел по дороге в город. И Галя, проводивши его глазами, еще долго провожала мыслями, пока забы­лась кратким сном до утра, тут же, у окошечка, скло­нившись головой на сложенные руки.

Когда она проснулась, яркие солнечные лучи задали ей светом в глаза неожиданно: она проспала утреннюю зарю — вот тебе раз! И Галя засмеялась небывалому случаю, и стала спешить на работу, и, умываясь, уро­нила кувшин с водой нечаянно, и опрокинула ведро не­нарочно, и все смеялась сама с собой: потому что все, видите, выходило как-то неожиданно, вдруг...

Шибко шла Галя на работу, еще шибче билось у ней сердце, а еще шибче роились мысли... Ей представлялся одинокий-одинокий   весенний   вечер   у   окошечка,   своя одинокая песня, весеннее тепло, мгла, и свежесть, и мерцание звезд... И вдруг заслоненный свет в око­шечке и молодой козак... так вдруг... вдруг... так не­жданно!

В этот день Гале случилось работать на огороде вме­сте с другой женщиной, с которой она и прежде иногда вместе работывала и толковала о людских бедах и на­пастях, печаль делила, лихо тешила.

   Хоть ложись да умирай! ?— сказала эта женщина Гале, когда они принялись полоть.

   О, что это вы говорите, любочка! — вскрикнула Галя.

   Что ж я говорю? Что есть, то и говорю.

И вправду, женщина была не жилица на свете: худа, бледна, изможденна.

   Нет, нет,— сказала Галя,— вы не горюйте. Как знать, что впереди будет!

   Что же будет? — возразила женщина.— Ничего, кроме беды да лиха!

   Ой, нет! — вскрикнула Галя.— Все может быть, все! Не ждешь совсем, не чаешь — и вдруг нежданно-нечаянно.

И Галя бросила полотье и оглянулась кругом, словно готова   была   встретить   что-то   нежданное-нечаянное...

   Да будет тебе: лиха да еще с лихвою! — прогово­рила женщина.

   Чего-чего не случается! — защебетала опять Га­ля.— Все случается! Все может быть!

И Галя поглядела с улыбкой на играющее солнце, будто думая: «Скатись ты сейчас на землю, ясное сол­нышко, так я не удивлюсь теперь; даже руки подстав­лю — не боюсь!»

А женщина промолвила:

  Полно тебе, Галя! Ты наскажешь такое, что на вербе груши, а на сосне яблоки растут!

И ввечеру дома, сидючи под своим окошечком, Галя думала о том, что все может быть и случится, всего на­до ждать нечаянного, и улыбалась и, кажется, смело и весело ждала всего; но когда показалась высокая фигура на дороге к хатке, Галю обдало жаром и холо­дом. И чем ближе подходила фигура, тем жар жарче, а холод холодней ее обдавал. И когда вчерашний козак подошел к окошечку и сказал ей: «Добрый ве­чер!», Галя ему в ответ едва вымолвила свой «добрый вечер!»
В
 этот раз козак не спрашивал о дороге, а подошел как знакомый, гуляя, и завел речь о том, что за город Киев, красив и велик, и рассказал, что он недавно сюда приехал с товарищами на разные дива поглядеть и очень рад тому, что приехал...

И в самом деле видно было, что козак рад. И Галя рада была.

Потом он рассказал, как забрел на луг в первый раз. Товарищ, видите, назначил ему свиданье под городом, и он товарища искал, не нашел; увидел луг, Днепр, за­хотелось ему над Днепром по лугу пройтись — он и по­шел, и видит — хата, и подумал: чья эта хатка стоит? И услышал Галину песню; слушал-слушал и подошел под окошечко...

И хоть козак не прибавил, что он рад, что подошел, только это и без козацких слов было видно. И Галя рада была.

Потом он рассказал, что он тоже сирота, тоже без ро­ду и племени; что он козак из далекого села Глибова, зовут его Михайло Нарада. Тут он спросил, как зовут девушку, и девушка ему сказала: «Галею». Рассказал, что село его большое и богатое: там две церкви, и у них хаты все славные, сплошь сады; село на горе, а под го­рою тот же самый Днепр шумит, что и под Киевом; что люди у них все хорошие и девушки мастерицы вышивать сорочки.

Галя слушала-слушала-слушала, они поздно рас­стались.

И Галя не уснула в эту ночь, а просидела до утра под окошечком, и ей так же отчетливо, как бы во сне, грезилось большое село на горе, в зеленых садах, две высокие церкви с золотыми крестами, синий Днепр под горой; грезились люди с такими привлекательными ли­цами, каких она никогда еще не встречала; девушки такие разряженные и милые, каких она никогда не ви­дала. И будто весенний тихий, душистый вечер и дале­кое село грезилось ей бесшумно, беззвучно, хоть живо,— и ничего не слышно было нигде, кроме своего сердечного биенья.

Козак стал приходить каждый вечер, и у них велись речи чуть не до зари утренней. Галя уже знала, что ко­закова хата стоит недалеко от церкви, из окна виден Днепр и далеко окрестные горы и леса, что у него сад большой и пасека. И узнала Галя тоже разные многие тревоги, радости, тоску и блаженство, неведомые ей до тех.пор. С того времени, как она нежданно познакоми­лась с козаком, Галя все ждала чего-то особенного и ждала смело и весело, но вместе с тем дало себя знать ей ожиданье ожиданного. Сначала она сиживала под окошечком и ждала, а потом несносно стало ей сидеть спокойно, когда душа вся волновалась, сердце колоти­лось и дух захватывало; она начинала ходить по лугу, рвала попадавшиеся цветки, страстно впивала их запах, будто лекарство от нетерпенья; то она шла в одну сто­рону, то в другую, то стояла на одном месте, пока козак Нарада не показывался на дороге.

Раз она воротилась с работы и застала козака уже на лугу около хатки, и он сейчас же сказал ей:

  Я ехать собираюсь домой.

Галя побелела, вспыхнула и опять помертвела. И ни­чего не могла ему ответить.

  Галя, будь мне женою и поедем со мной,— сказал козак.

И тут Галя ничего не могла ему ответить.

Но зато, погодя, как она щебетала, плакала и смея­лась, краснела и бледнела от своего счастья!

И в первое воскресенье после этого вечера Галя в свежем венке, рука об руку с козаком Нарадою пошла в церковь — рано-рано поутру, без дружек и сватов, без родни и друзей, вдвоем — и  перевенчалась с ним.

И в тот же воскресный вечер из Киева выехал слав­ный новый воз, запряженный двумя могучими волами. На возу сидел красивый молодой козак, которому, видно, хорошо было жить на свете, и около него сидела близко молодая козачка в белой намитке — о, какая прелест­ная, счастливая козачка! Поехали они по дороге в село Глибово.

V

В горах над Днепром есть много каменных пещер, и в одной такой пещере собралось девять братьев-молод­цов. Кто лежал, кто сидел; несколько трубок курилось... У, какие утесы кругом! Днепр врывается между них и гремит по каменьям и высоко брызжет, перелетая через них. Отраженье ясного неба вертится в скачущих и бью­щих волнах; кроме ясного неба вверху да гремящего Днепра внизу, за окружными утесами видны в вы­шине далекие темные леса, позлащенные искрящим солнцем. Старший брат и всем им воевода сидит с потухшей трубкой и смотрит в землю, и на лице его ничего не видно, кроме обычной угрюмости и силы.

Но другие не так, один деньги считает, а подле него другой смотрит словно с гневом, словно с презреньем на них; третий тоже смотрит и не то в чем-то сомневает­ся, не то раскаивается; один, кажется, спит, отвернув­шись от всех к стене; другой лежит с открытыми глаза­ми, закинувши руки под голову, точно порешивши с до­кучными всякими думами; двое курят трубку за труб­кой — только искры вылетают и дым вьется и обвивает невеселые лица; самый младший из них сидит при входе в пещеру, и с первого на него взгляда ясно, что полна его кудрявая голова грустных мыслей, а бедное сердце полно горечи и тоски.

А в пещере ни золота, ни серебра, ни дорогих ка­меньев. Голая, серая эта пещера — и больше ничего. Холодно, жестко там преклонять голову.

Вечер наступил тихий и розовый. И все порозовело: кремнистые утесы, гремящий Днепр внизу, далекие тем­ные леса на вершинах и быстро пролетевшая птица над Днепром. Лесная повилика слабо откуда-то запахла, и глаза не находили, где бы мог вырасти нежный цветок тут, на диких камнях.

Средний брат, что, казалось, спал, вдруг поднял голо­ву и проговорил: «Не пора ли?»

Все оглянулись, и два голоса ему ответили: «Еще не пора! Еще рано!»

Средний брат умолк и опять отвернулся, опять будто уснул.

Розовый вечер разгорался ярче, потом начал тем­неть и темнеть; месяц вырезывался из-за горной верши­ны, и засверкали звезды на небе.

— Пора! — говорит старший брат и встает.

В одну секунду все были на ногах, пещера опустела. Легко и быстро пробираясь по утесам, братья скрылись за ними.

VI

Едет козак с козачкой домой. О, веселая, веселая до­рога! Куда ни глянешь — все цветет и благоухает, о чем ни вздумаешь — все ясно и любо! Как все теперь хоро­шо: и вспоминать прежние напасти и лихо и забежать мыслью в радостное будущее! Говорили они о том, что теперь     жить   будут   вместе,   как   хозяйничать   станут вместе.

Будем жить одни вдвоем,— сказала козачка,— Ведь у нас с тобой никого нету.

И две пары счастливейших глаз обратились друг к другу.

Вдруг что-то больно кольнуло в сердце козачку; она в лице переменилась и проговорила:
  А где мои братья теперь? Живы ли?

И слезы так и побежали по ее счастливому лицу, Те­перь было на чье плечо головкой припасть, было к кому прильнуть. И, наплакавшись горячими слезами, козачка подняла голову и промолвила:

Никогда я их так хорошо не оплакивала, как те­перь. Как-то их Бог милует, Михайло коханый, а? — спросила она и ждала козакова ответа, как их Бог ми­лует.

Пошли у них речи о братьях и разные предположенья удачные, разные надежды верные явились... И в будущем пылкая козачка устроила и уладила все, как хотелось ее душе, как желалось ее сердцу. А козак на все согласен и всем доволен.

В таких речах они без внимания ехали по дороге, не глядя кругом, пока их не поразил шум мельничных ко­лес где-то поблизости; оглянулись они — и увидали тем­ные леса со всех сторон, заходящее за них солнце и справа какой-то хуторок бедный.

Да мы с дороги сбились, Галя! — сказал козак усмехаясь.— Вот так-то гляди в ясные очи, так и дорогу проглядишь!

Ясные очи таким взглядом ему ответили, что он опять забыл о дороге.

А вот дорога впереди,— сказала Галя, указывая вперед.

Впереди лежала дорога узкая, малоезженая, на ко­торую они попали сами не знали когда и как.

Дорога-то есть, да куда она ведет? — сказал ко­зак. — Надо подъехать к этому хутору и спросить.

И козак, зарекаясь наперед глядеть в ясные очи, по­вернул волов к хутору.

Это был маленький, бедный хуторок, везде, где толь­ко можно, заросший красным ярким маком: мак сплошь укрыл огороды около каждой хатки, снопчиками выра­стал у дороги, то взбирался на крыши одним пышным цветком, то целой семьей, то, словно бахромой, обнизывал кругом, прерываясь кое-где как оборванное коралловое ожерелье, и издали бедный хутор, казалось, горел в огне несгораемом.

О, какой мак! — вскрикнула Галя.— О, что за пышный мак! Я себе заведу такой!

Подъехавши к первой хуторской хатке, они встрети­ли женщину с ребенком на руках и спросили, где до­рога в село Глибово.

   Не знаю, такого села нету,— отвечала женщина.

   А какие же около вас села? — спросил козак.

   Хрумово, Иваньково, Кривушино...

   Далеко Кривушино?

   О, далеко. Считают больше сорока верст.

   А как туда проехать?

   Да вот этою дорогою; прежде вы приедете в Хру­мово, потом... Да только эта дорога теперь не безо­пасная.

   Отчего?

   Да слышны разбои и убийства стали. Слышно, недавно убит богатый хозяин в яру... Иу-ну! — унимала она ребенка, что тянулся к волам.— Ну-ну, не шали, а то сейчас занесу в яр, брошу к разбойникам.

Но ребенок был, видимо, смелый, козачъей породы: он в ответ на это только засмеялся и схватил вола за рога.

Мал козак, да смел! — сказал Михайло.

Мать взглянула на малого и смелого и усмехнулась, А Галино сердце, которому все, что ни виделось, ни встречалось, придавало счастья и приподняло радости — Галино сердце всем и всему отзывалось.

   Ну, прощайте, спасибо вам! — сказал Михайло женщине.— Прощай, козак, да расти! — сказал он ре­бенку,

   Расти, милый, расти! — говорила Галя.

   Спасибо, счастливой дороги! — отвечала женщи­на.— Поклонись, сыночек, поклонись.

Сыночек не хотел кланяться и упорно драл вверх го­лову, которую мать наклоняла.

Видите каков! — промолвила женщина смеясь.
И
Михайло и Галя ответили ей улыбкой.

   Так точно это дорога в Хрумово? — спросил еще Михайло.
-
Эта, эта самая. Только как это вы не боитесь ехать? Говорят, опасно...

— Мало ли что говорят! — ответил Нарада.—Не стращайте взрослого козака, коли малый не боится!

Еще улыбки, еще поклоны и пожеланья добрые — и вот хуторок скрылся из виду со своим алым маком, и мельница не шумит, и они едут по лесу, то спускаясь к Днепру и чуя его прохладу, то поднимаясь высоко и слыша только шум и плеск волн.

VII

  Коханый,— говорит Галя,— а что если и вправду разбойники на нас нападут?

  Боишься, Галя? — спрашивает козак.
Галя не боится, но если разбойники нападут?

   Не бойся, мое сердце, это все сказки,— говорит козак.— Будь спокойна, Галя.

   О нет, я не буду бояться, милый. Я не боюсь,— отвечала Галя.

И они ехали дальше по темному лесу и все, счастли­вые, говорили про счастье.

А лес все темнел, и Днепр все быстрей шумел. Сна­чала дорогу лес обступил, и, едучи, они слышали запах лесных цветов; потом лес вдруг будто снялся — и по обеим сторонам высятся голые камни, и на них, как на­тыканные стрелы, редкие сосны, и внизу навстречу им бьется Днепр, вдруг повернувши свое теченье круто в ущелье...

Только успело все это мелькнуть у них перед глаза­ми, как на них бросилась шайка людей. Мощные руки остановили воз, схватили козака. Галя могла только вскрикнуть; козак стал бороться...

Недолгая борьба, кто-то упал со стоном; затем ярост­ный крик — и козак зашатался и упал подле Гали. В ужасе схватила она его и прижала к себе; в ужасе чув­ствовала, что теплая кровь обливает ее руки.

Шайка хлопотала около сраженного товарища, и слышались слова: «Не дышит! мертв!» И страшный плач слышался и глухие вопросы: «Где схоронить?», и шаги в ту и другую сторону, поиски и рытье земли, и выбра­сываемая земля из ямы...

Ночь проходила, все светлело кругом. Кровь, обли­вавшая руки, останавливалась и холоднела; вдали, за деревьями, копали яму и мелькали люди, вблизи никого...
Но
вот кто-то приблизился.  Еще в большем ужасе Галя крепче прижала к себе своего козака и взглянула... Около нее стоял молодой парубок с убитым лицом, и, казалось, ему было жаль ее; но когда глаза их встре­тились» он вдруг весь затрепетал и быстро спросил:
   Откуда ты? Чья ты?

   Я сирота,— отвечала Галя.— Я живу одна около Киева в хатке на лугу... Нет, нет, не то: я замуж пошла,  вот мой козак...

   Галя! — промолвил парубок, почти  падая подле нее.— Галя, сестра! Узнала ли ты своего брата мень­шого?

   Ох, братец милый, это ты? Здравствуй, здравст­вуй! Отчего ты долго так не приходил?

Она наклонилась к нему и много раз его с жаром по­целовала, все не выпуская из рук Михайлу своего, и по­том спросила:

А где же другие братья? Отчего вы так долго не приходили? Где  братья?

Ужас ее будто уменьшился; она пристальнее погляде­ла кругом. Меньшой брат покликал остальных братьев, и.они пришли.

   Это  сестра   наша,   Галя, — сказал меньшой брат.

   Это я, я, братцы! — промолвила им Галя.

Но они никто не подходили к ней, и старшего брата совсем не было, и лица у них у всех такие страшные, странные... Ужас опять напал на Галю.

Где старший брат? — спросила она.

Ужас все больше и больше охватывал и подавлял ее, и сначала она ничего не могла понять, потом поняла все, все увидела и узнала.
Она видела старшего брата мертвого под дубом и знала, что его убил ее Михайло. Она была при похоро­нах и видела, как старшего брата вместе с ее Михайлой опустили в глубокую яму, усыпанную листьями, и она прощалась с ними... Но странно как-то все перемеша­лось у нее в уме, и даже видели странно глаза, и стран­но уши слышали: то она думала об играх с братьями на лугу, , о покойнице-матери — и внезапно являлась в мыс­ли улыбающаяся женщина со смелым, веселым ребенком на руках, в бедном хуторке, заросшем алыми маками; то шла она из церкви и слушала Михайлов голос, то шум Днепра все заглушал, то стоны слышались, голые камни виделись, темные леса — и вместе вечер весенний, пле­нительная, цветущая свежесть и вдали большое белое село на горе; то все живое, радостное и дорогое, то все дорогое мертвое, похороненное... Она ждет-ждет к себе жениха, выглядывает его, высматривает, ловит звук его голоса, а около нее меньшой брат является. Вдруг перед ней это возмужавшее, но знакомое милое лицо — и она ему улыбается и очень рада... А вот и все братья сидят рядом на земле, только недостает старшего... Вдруг ка­кой-то свет — и память, и разум, и ужас опять нападает на нее — и в ужасе она бросается бежать, и бежит-бежит к Днепру, и в ужасе бросается в Днепр. За ней по следам братья бегут, зовут... но днепровская пучина уж далеко унесла сестру и разбила по острым камням, и напрасно братья ходят по диким берегам: в быстрых волнах ничего не видно, кроме отраженья ясного неба, окрестных утесов и лесов...

 




Марко Вовчок (1833—1907)

Марко Вовчок (Мария Александровна Вилинская-Маркович) ро­дилась в Орловской губернии,  в 1851 году вышла замуж за изве­стного украинского этнографа А. В. Марковича и свой первый сбор­ник «Народные рассказы» опубликовала в 1857 году на украинском языке, став классиком украинской литературы, В 1864 году вышел сборник «Сказки Марка Вовчка», созданный по мотивам украинского фольклора. Впоследствии она вспоминала, что взяться за создание сказок ей настойчиво советовал Тарас Шевченко, Марко Вовчок вос­приняла этот совет как своего рода завещание великого поэта. В первой книжке «Современника» за 1864 год с рецензией на сказки Марко Вовчок выступил М. Е. Салтыков-Щедрин, противопоставив­ший ее сказки многочисленным «нравственным повестушкам» для детей, наводнившим книжный рынок. Сказки украинской писательни­цы, отмечал он, чужды назойливому дидактизму, она «просто-напро­сто описывает, какая такая была трудовая жизнь на свете, как люди бодрые и сильные побеждают эту трудную жизнь и как другие, тоже бодрые и сильные, изнемогают под игом ее. Детям это знать небес полезно, потому что и им, конечно, придется по временам встретиться с трудною жизнью; следовательно, не мешает, чтоб она нашла их бодрыми и сильными, а не дряблыми и готовыми продать свою душу первому, кто обещает им яблоко».

Сказка о девяти братьях-разбойниках и о десятой сестрице Гале. Впервые: Библиотека для чтения, 1863, № 9. В основе сказки — одна из популярнейших народных пе­сен-баллад, известная в России, на Украине, в Белоруссии и в За­карпатье.

С. 425. Комора — чулан, кладовая, амбар.

С. 426. Игра в докучную.— Имеются в виду докучные сказки.

Бука — «мнимое пугало, коим воспитатели стращают детей» (В. И. Даль).

«Длинноногий журавль на мельницу ездил, диковинку видел...» — известная прибаутка, исполняемая взрослыми детям.

С. 431. Свита (свитка) — верхняя одежда.

Очипок — повойник, головной убор замужней женщины.

С. 433. Тукманка — щелчок, колотушка.

Кожух — шуба, тулуп.

С. 438. Стричка — девичья лента в волосах.

Л 64 Литературные сказки народов СССР / Сост., вступ, ст. и прим. В. И. Калугина; Ил. Р. Ж. Авотина.— М.: Правда, 1989.— 752 с, ил.


Первый блин

Поражает актуальность этой штуки: можно сделать римейк, братьев, скажем, трое (сейчас по десять детей не рожают) - в банде, сестра вышла замуж за человека, заработавшего на черной работе за границей (бывает же и такое). Вот и выйдет сериал...

Ответ: Сказка

Начинание похвальное, но лучше попробуйте страничку подшивки сделать

Можно и попробовать

Если народ не будет ругаться (может, посчитают как раз, что не современно или неинтересно), можно попробовать... Правда, я такого никогда не делала. Впрочем, все бывает когда-то в первый раз.

Ответ: Сказка

\все бывает когда-то в первый раз\ - верно! это как в сексе, стоит только попробовать, а там уж и мастерство и фантазия... ух :)

Ответ: Сказка

А что тут ругаться. Русско-украинская классика :)

Ответ: Сказка

 Галю, дорогая...