Учительница музыки

Средняя оценка: 5.3 (3 votes)
Полное имя автора: 
John Cheever

биопсия брака


Когда Сэтон возвратился в тот вечер домой и, открыв дверь, прошел через прихожую в гостиную, он было подумал, что его жена тщательно подготовила мизансцену встречи заранее. Каждая деталь была продумана с тем же вниманием, с каким девушки, ожидая гостей (наблюдение это относилось к более раннему периоду жизни Сэтона), расставляют на столах свечи и вазы с цветами и выкладывают пластинки для проигрывателя. Теперешняя сцена, однако, была задумана отнюдь не для того, чтобы доставить ему удовольствие. Но и не в укор - это было бы слишком примитивно.

- Хеллоу! - громко и бодро произнес он, и в ответ на приветствие навстречу ему поднялись душераздирающие рыдания и вопли. Посреди небольшой гостиной стояла гладильная доска, с которой свисали рукава его рубашки. Джессика водила по ней утюгом, время от времени смахивая с ресниц слезу. Обнимая ножку рояля, стояла их младшая дочь Джокелин и что есть мочи рыдала. Возле нее, на стуле, сидела старшая, Милисент, и всхлипывала над обломками куклы, которую она держала в руках. Средняя, Филис, стояла на четвереньках подле кресла, выковыривая из него вату с помощью консервного ножа. Из распахнутой настежь двери кухни в гостиную врывались клубы дыма судя по запаху, горела баранья нога.

Сэтон просто не мог поверить, чтобы они в самом деле прожили весь день в таком потрясающем беспорядке. Все - вплоть до пожара в духовке - было явно задумано, специально подогнано к его возвращению. Ему даже показалось, что на измученном лице жены, когда она окинула комнату режиссерским взглядом, промелькнула гримаска тайного удовлетворения. Он был разбит наголову, но еще не сдавался. Произведя молниеносный смотр своим резервам, он придумал следующий тактический ход - поцеловать жену. Но не успел он подойти к гладильной доске, как жена замахала на него рукой, говоря: "Ой, не подходи, не подходи! Ты схватишь насморк. У меня страшный насморк!"

Тогда он оттащил Филис от кресла, обещал Милисент починить куклу, подхватил на руки маленькую Джокелин и понес ее в ванную, где переменил ей штанишки.

Из кухни послышались громкие проклятия, изрыгаемые Джессикой, которая прорвалась сквозь облака дыма к духовке и вытащила жаркое.

Оно безнадежно подгорело. Так же, впрочем, как и все остальное булочки, картошка и обсахаренный яблочный пирог. На зубах у Сэтона хрустела зола, а на душе, когда он смотрел поверх тарелок с загубленной едой на лицо Джессики, некогда дышавшее юмором и страстью, а ныне такое сумрачное и отчужденное, была невыносимая тяжесть. После ужина он помог ей справиться с посудой и сел читать детям вслух. В том, как они его слушали и затаив дыхание следили за каждым его жестом, было столько простодушия, в их любви к нему - столько доверия, что к горькому вкусу горелого мяса во рту присоединился еще привкус печали. Долго после того, как все, кроме Сэтона, улеглись в постель, в квартире еще стоял чад. Он сидел один в гостиной, перебирая про себя все свои невзгоды. Он был женат десять лет, и Джессика до сих пор сохранила для него свою неизъяснимую прелесть - и внешнюю, и душевную, но в последние год или два между ними возникла некая таинственная и грозная сила. Подгоревшее жаркое не было случайностью, из ряда вон выходящим событием. Оно сделалось обычаем. У нее подгорало все - и отбивные котлеты, и рубленые, она умудрилась даже сжечь индейку в День Благодарения. Казалось, она пережаривает еду нарочно, чтобы дать выход своему раздражению против него. Что это такое? Бунт против домашнего рабства? Но ни женщины, которые приходили убирать квартиру, ни механические приспособления, ничто из того, что так облегчает домашнюю работу, не имело никакого действия. Это даже нельзя было считать за протест. Сэтон был склонен сравнить то, что происходило в его доме, с невидимым перемещением вод под землей; это была кампания в войне полов, нечто вроде женской революции, подспудно бурлящей под гладкой личиной обыденности, и Джессика участвовала в этой революции, сама о том не подозревая. Нет, он не думал расставаться с Джессикой, но сколько можно терпеть этот вечный плач детей, эти кислые мины жены, этот постоянный чад и хаос в доме? Дело было не столько в раздорах и отсутствии гармонии в семье, сколько в угрозе, которую они представляли тому, что он так в себе ценил, угрозе той здоровой основе, на которой зиждилось его чувство собственного достоинства. Смириться, сдаться без борьбы казалось ему позорным. Но что же делать? Ясно было одно - необходимо как-то все переменить, внести какое-то движение, что-то новое в их совместную жизнь. Однако - и это, вероятно, показатель ограниченности его фантазии единственное, что он мог придумать для освежения семейных отношений, - это пригласить Джессику в ресторан, в который они имели обыкновение ходить десять лет назад, когда еще не были женаты. Впрочем, он знал, что даже это намерение осуществить будет нелегко. Если он так, прямо, вздумает ее пригласить, она ответит таким же прямым и категорическим отказом. Тут требовалась тактика. Надо поразить ее внезапностью нападения.

Стояли ясные дни ранней осени, и всюду падали желтые листья. В какое бы окно ни взглянуть, в одно ли, в другое, или в застекленную дверь, всюду было одно: падали желтые листья. Сэтон выждал два-три дня и, когда выдался особенно ясный день, позвонил Джессике утром со службы. Он знал, что в этот день у них как раз должна была быть женщина, приходившая убирать, что Милисент и Филис в школе, а Джокелин спит. Джессика не могла отговориться недосугом. Быть может, она в эту минуту даже ничего не делает, а так, сидит и о чем-то думает. Он позвонил ей и сказал - именно сказал, а не пригласил, - чтобы она выезжала в город и встретилась с ним в ресторане. Она заколебалась, сказав, что трудно будет найти кого-нибудь, кто бы побыл с детьми, но в конце концов сдалась. Ему даже почудился в ее голосе отзвук той мягкой нежности, которую он в ней так любил.

Вот уже год, как они не бывали вдвоем в ресторане и, собственно, вообще нигде не бывали. И только теперь, когда, выйдя со службы, он пошел прямо, вместо того чтобы свернуть, как обычно, в сторону вокзала, он вдруг осознал всю чудовищность нагромождения привычек, горной цепью проходящих сквозь их отношения. Какой системой концентрических кругов ограничил он свою жизнь! И как, в сущности, легко, оказывается, из этой системы выскочить! Ресторан, в котором у него было назначено свидание с женой, был солидным и скромным заведением, все в нем было отполировано и накрахмалено, пахло свежим хлебом и пряными соусами, и он сразу почувствовал себя желанным гостем. Девушка в гардеробе узнала его, и он вспомнил, с каким шиком спускался он, когда был помоложе, по ступенькам в бар. Какие прекрасные запахи! Свежевыбритый бармен в белом халате только что заступил на дежурство. Кругом все были чарующе любезны и предупредительны. Все горизонтальные поверхности сверкали, и струившийся по его плечам свет был таким же ярким, как и десять лет назад. Когда метрдотель подошел к нему и поздоровался, он попросил принести бутылку вина - их вина, да похолодней. Распахнутая навстречу вечеру дверь была той самой дверью, в которую он обычно смотрел, поджидая Джессику, Джессику со снегом на волосах, Джессику в новом платье и туфлях, Джессику с хорошей вестью, Джессику с новой какой-нибудь заботой, Джессику с ее непременными извинениями за опоздание. Он вспомнил, как она входила и еще в дверях бросала быстрый взгляд в сторону стойки, чтобы удостовериться, что он там, вспомнил, как, перебросившись словечком с гардеробщицей, она легким шагом шла к нему через весь зал, чтобы вложить в его руку свою и легко и грациозно разделить с ним все радости вечера.

Послышался детский плач. Сэтон взглянул на дверь и увидел Джессику. На руках она держала ребенка, прижав его к плечу, Филис и Милисент следовали за ней в своих поношенных лыжных костюмах. Вечер только начинался, и народу еще было мало, так что живая картина, представшая его глазам, производила менее ошеломляющий эффект, чем если бы Джессика явилась часом позже. На Сэтона, впрочем, она произвела достаточно сильное впечатление. Стоя в обрамлении двери, с плачущим младенцем на руках и двумя детьми, держащимися за ее платье, она казалась отнюдь не законной женой, которую муж пригласил отобедать в ресторане и которая вследствие неудачного стечения обстоятельств была вынуждена взять с собой детей. Нет, всякий бы решил, что это обманутая и опозоренная женщина, которая пришла в ресторан, чтобы публично обличить своего соблазнителя. И пусть она и не указывала на него укоризненным перстом, вся эта немая сцена была насыщена драматизмом и пафосом.

Сэтон тотчас поднялся им навстречу. Ресторан был не из тех, в которые ходят с детьми, но у гардеробщицы было доброе сердце, и она помогла Милисент и Филис выбраться из их комбинезонов. Сэтон взял Джокелин на руки, и она умолкла.

- Женщина, которая обещала прийти посидеть с детьми, обманула и не пришла, - сказала Джессика, глядя в сторону и отворачивая лицо, когда он сделал движение поцеловать ее. Их усадили за столиком в глубине зала. Джокелин тотчас опрокинула мисочку с маслинами, и обед в ресторане прошел так же беспорядочно и уныло, как домашний ужин с подгоревшим жарким. По дороге домой дети уснули в машине, а Сэтон говорил себе, что вот он снова потерпел неудачу, или, вернее, поражение. Враг его обошел. Впервые ему пришло в голову, что он имеет дело не с тенями, не с таинственными силами пола, к которому принадлежит Джессика, а с самым обыкновенным злостным капризом.

В воскресенье он сделал еще одну попытку в том же направлении пригласил Томпсонов на коктейли. Он видел, что им не хотелось идти. Они собирались к Карминьолам в тот вечер. У Карминьолов бывают все, а к Сэтонам уже с год как никто не ходит, они были как бы в некоторой светской опале. Томпсоны пришли из одолжения и ненадолго. Это была приятная пара, и Сэтон с завистью отметил про себя, что Джек Томпсон крепко и нежно держит бразды правления в своих руках. Когда Сэтон сообщил Джессике еще утром, что позвал Томпсонов, она ничего не сказала. Ее не было в гостиной, когда они пришли, но вскоре она там появилась, волоча за собой корзинку с грязным бельем. Сэтон предложил ей выпить с ними коктейль, но она сказала, что ей некогда. Томпсоны видели, что их приятель в беде и нуждается в помощи, но не могли оставаться дольше - они и так опаздывали к Карминьолам. Зато, когда Люси Томпсон села в машину, Джек на минутку вернулся и заговорил с Сэтоном, да так задушевно, с таким истинно дружеским участием, что Сэтон слушал, жадно впитывая каждое его слово. Джек сказал, что видит, что с ним происходит, и что ему необходимо избрать себе какое-нибудь "хобби", и даже не какое-нибудь, а весьма определенное - ему следует брать уроки игры на фортепьяно. Он должен непременно познакомиться с мисс Деминг. Она ему поможет. И, помахав на прощание рукой, Томпсон спустился по ступенькам и сел в машину. Совет Джека не показался Сэтону странным. Он был измучен, доведен до отчаяния, да и вообще, какой толк во всей его жизни? Когда он вернулся в гостиную, он застал Филис за прежним: она ковыряла консервным ножом обивку кресла, говоря в свое оправдание, что уронила туда двадцатипятицентовую монету. Джокелин и Милисент ревели, а Джессика принялась сжигать мясо к ужину.
В воскресенье у них на обед была подгоревшая телятина, в понедельник подгоревший рулет, а во вторник жаркое подгорело так, что Сэтон уже не мог разобрать, какое мясо было положено в основу. Он вспомнил о мисс Деминг и решил, что это, должно быть, веселая дамочка, которая под видом уроков музыки занимается тем, что утешает джентльменов, живущих по соседству. Он позвонил ей и услышал в трубку надтреснутый старушечий голос. Сэтон сослался на Джека Томпсона, и она велела ему прийти на другой день в семь вечера. В среду после ужина, выходя из дому, он подумал., что уже одно то, что он куда-то идет, поможет ему отвлечься от домашних и деловых забот и возымеет терапевтическое действие. Мисс Деминг жила в другом конце поселка, на Бельвью-авеню. Был осенний вечер, и Сэтон не различал номеров на домах. Оставив машину на углу, он пошел пешком, вглядываясь в таблички.

Бельвью-авеню представляла собой глухую улочку, застроенную рядом безукоризненно корректных домов, там и сям, однако, увенчанных по чьему-то архитектурному капризу маленькими минаретами и украшенных бисерными занавесками - неуклюжий реверанс далеким мечетям и сералям кровавого ислама. Как бы то ни было, этот архитектурный парадокс придавал Бельвью-авеню особое очарование. Улица уже вступила в период своего упадка, но это был пышный закат, в садах обильно цвели розы, и в верхушках деревьев распевали зяблики. Кое-где в садах еще сгребали листья. Сэтон вырос на точно такой же улице и был рад неожиданно набрести на осколок своего прошлого. Глядя на красный отсвет заходящего солнца, пылающий в конце переулка, Сэтон почувствовал, что у него заныло под ложечкой, как от внезапного голода. Но это был скорее не голод, а жажда - жажда достойной и прекрасной жизни!

Дверь у мисс Деминг открывалась прямо на улицу, без крыльца, и насколько Сэтон мог разобрать при меркнущем свете, краска на ее доме облупилась еще больше, чем на соседних домах. Над дверью висела табличка: "Стучите и входите". Сэтон очутился в небольшой прихожей; в одном углу стояла деревянная вешалка, в другом начиналась лестница на второй этаж. В открытую дверь Сэтон увидел человека, склонившегося над клавишами. Он был примерно того же возраста, что и Сэтон. "Вы пришли раньше времени! крикнула мисс Деминг. - Посидите, пожалуйста, в прихожей".

Усталость от жизни и безнадежное смирение перед нею, которые слышались Сэтону в ее голосе, словно предупреждали о том, что его здесь ожидает тягостная и неприятная процедура. Он сел на деревянную скамью под вешалкой. Сидеть было неловко, у него вспотели ладони, и он чувствовал себя слишком большим и неуклюжим для этого маленького домика, для скамьи, на которой сидел, для всей ситуации, в которой вдруг очутился. Как таинственна и непонятна его жизнь, подумал он; жена его запрятала куда-то все свое обаяние, а он почему-то сидит в тесной прихожей и готовится изучать искусство игры на фортепьяно! Ему вдруг стало так не по себе, что он даже подумал о побеге. Выйти на Бельвью-авеню, пройти к машине и больше никогда не возвращаться. Вот и все. Но вспомнив свой дом, он остался на месте. Ему пришло в голову, что ожидание - всего лишь одно из проявлений вечности. Ожидание в приемных врачей и дантистов, ожидание поездов и самолетов, ожидание у телефонных будок, ожидание за ресторанным столиком... Лучшую часть своей жизни он потратил на ожидание, и теперь, решившись брать уроки музыки, он, быть может, выбрасывает на ветер те немногие сколько-нибудь яркие годы, которые ему суждено прожить. Он снова подумал о побеге, но в эту минуту урок пришел к концу. "Вы мало занимаетесь дома, - послышался ворчливый голос мисс Деминг. - Надо заниматься по часу, каждый день без исключения. А так вы просто напрасно отнимаете у меня время". Ленивый ученик прошел мимо Сэтона с поднятым воротником, и Сэтон не мог разглядеть его лица.

- Следующий, - сказала мисс Деминг.

В комнате, в которой стояло пианино, было еще теснее, чем в прихожей. Мисс Деминг на него едва взглянула. Это была маленькая женщина. Ее перемежающиеся седыми прядями темно-русые волосы были заплетены в косички и уложены жидким венчиком вокруг головы. Она сидела на резиновой подушке, сложив руки на коленях, и время от времени брезгливо морщила губы. Сэтон плюхнулся на табуретку.

- Я никогда не учился играть на рояле, - сказал он, - я немного занимался на кларнете. Когда я учился в старших классах, я брал кларнет напрокат и...

- А теперь мы все это забудем, - прервала она и, ткнув пальцем в среднее "до", попросила его проиграть гамму... Время от времени она ударяла его карандашом по руке, а иногда своей рукой поправляла ему пальцы. Вся ее жизнь представилась Сэтону в виде кошмарной цепи чужих рук - чистых рук и грязных, волосатых и гладких, энергичных и вялых, и он подумал, что, верно, оттого у нее и не сходит с лица брезгливая гримаска. В середине урока он бросил обе свои руки на колени. Его малодушие только рассердило ее, и она снова поставила его руки на клавиатуру. Ему хотелось курить, но над фортепьяно висела табличка, на которой крупными буквами курить запрещалось. К концу урока у него взмокла рубашка.

- Потрудитесь в следующий раз разменять деньги заранее, - сказала мисс Деминг. - Положите их в вазочку на столе. Следующий!

Сэтон столкнулся в дверях со следующим учеником, но незнакомец отвернул свое лицо.

Как только кончилось истязание, Сэтон почувствовал прилив счастья, и, выходя в темноту Бельвью-авеню, он предался нелепым и блаженным грезам, в которых увидел себя в новом качестве - пианиста. Он подумал, что Джек, должно быть, именно эти простые радости и имел в виду, когда порекомендовал ему обратиться к мисс Деминг. Когда он вернулся домой, дети уже спали, и он тотчас сел за рояль. Мисс Деминг дала ему этюд для двух рук с незатейливой мелодией, которую он разыгрывал снова и снова в течение часа. Он разучивал свой этюд каждый день, не исключая воскресенья, и, отправляясь на второй урок, простодушно рассчитывал, что в награду за его успехи учительница даст ему новое, более сложное задание. Но она раскритиковала его аппликатуру и фразировку и велела продолжать работать над этюдом и следующую неделю. Он не сомневался, что на третьем уроке ему дадут новую пьесу. Однако он и на этот раз вернулся домой все с тем же упражнением.

Джессика не высказывала одобрения его новому занятию, но и не жаловалась. Она казалась озадаченной. Музыка, впрочем, заметно действовала ей на нервы, и Сэтон понимал, что иначе и быть не могло. Коротенькая мелодия запечатлелась даже в памяти его дочерей. Непрошеная и прилипчивая, как гриппозный вирус, она, казалось, вплелась, в канву их существования. Она звучала в голове у Сэтона все время, что он был на службе, а при всякой острой эмоции - боли или удивлении - внезапно выплывала на первый план. Сэтон не подозревал, что освоение фортепьяно потребует столько нудных усилий и такого вытягивания жил из души. Вечером, когда он садился за рояль, Джессика поспешно покидала комнату и поднималась к себе. Музыка то ли смущала ее, то ли пугала. У самого Сэтона этот этюд вызывал смутное, гнетущее чувство. Однажды, приехав из города позже обычного, он решил идти домой пешком; проходя мимо дома Томпсонов, он услышал, как оттуда доносится все та же назойливая мелодия. Должно быть, это занимался Джек. Здесь не было ничего странного, но когда Сэтон услышал ту же мелодию из окон Карминьолов, он подумал, что, быть может, звуки эти исходили не извне, а из глубин его сознания. Он стоял на ступеньках собственного дома, в темноте, потеряв ощущение реальности, и думал о том, что мир, то умирая, то возрождаясь заново, меняется быстрее, чем мы это сознаем, и что сам он всего лишь пловец, обреченный нагишом проплывать по событиям собственной жизни, так и не поняв ее сокровенного смысла.

В этот раз жаркое у Джессики не подгорело, в духовке его ожидал вполне съедобный ужин, и она подавала ему на стол с такой робкой предупредительностью, что он даже подумал: уж не намерена ли она вновь стать его любящей женой? После ужина Сэтон почитал детям, затем засучил рукава и сел за рояль. Выходя из комнаты, Джессика вдруг повернулась в дверях и заговорила с ним. Выражение лица у нее было умоляющее, и от этого ее глаза казались еще больше и темнее, а лицо длиннее и уже.

- Я, конечно, не хочу вмешиваться, - мягко начала она, - и в музыке ничего не понимаю, но только я подумала, нельзя ли ее попросить, твою учительницу, чтобы она дала тебе разучивать что-нибудь другое? Это упражнение не выходит у меня из головы целый день. Если бы она дала новую пьесу...

- Я тебя понимаю, - сказал он, - я поговорю с мисс Деминг.

* * *

К пятому уроку дни сделались значительно короче, и в конце Бельвью-авеню закат уже не пламенел, уже не напоминал больше о высоких мечтах и упованиях юности. Как только, постучавшись по обыкновению, он вошел в прихожую мисс Деминг, до его обоняния донесся запах табачного дыма. Он снял пальто и шляпу, вошел в комнату, но мисс Деминг не восседала на своей резиновой подушке. Он позвал: "Мисс Деминг?" - и тогда приоткрылась дверь из кухни и оттуда послышался ее голос. Глазам Сэтона предстала поразительная картина: двое молодцов сидели за кухонным столом, куря и потягивая пиво. Их черные лоснящиеся волосы были откинуты назад, как крылья. На них были бутсы, как у мотоциклистов, красные охотничьи куртки, и все их повадки, казалось, выражали бесшабашность молодости.

- Мы будем ждать тебя, детка! - громко крикнул один из них вслед мисс Деминг, когда она закрывала за собой дверь, и Сэтон увидел, как с ее лица постепенно сползает радостное оживление - смесь беспечности и скромного достоинства - и на его месте вновь воцаряется ее привычная кислая мина.

- Мои мальчики, - сказала она со вздохом.

- Здешние? - спросил Сэтон.
- Ах нет, они приезжают ко мне из Нью-Йорка. Иногда остаются у меня ночевать. Я помогаю беднягам как могу, они для меня все равно что родные.

- Они, должно быть, очень вас ценят, - сказал Сэтон.

- Давайте работать, - сказала она, и голос ее снова стал бесстрастным.

- Моя жена спрашивает, не можете ли вы дать мне какое-нибудь другое упражнение?

- Они все это спрашивают, - сказала она устало.

- Что-нибудь менее навязчивое... - продолжал Сэтон.

- Никто из моих клиентов не имел оснований жаловаться на мою систему. Если она вас не устраивает, можете не приходить. Это верно, что мистер Пэрвис зашел немного дальше, чем следовало бы, и что миссис Пэрвис до сих пор не вышла из санатория. Впрочем, я тут ни при чем. Вы хотите поставить ее на колени, не так ли? Ведь вы ко мне за этим и пришли? Итак, начнем.

На этот раз Сэтон играл еще беспомощнее обычного. Слова чудовищной старухи потрясли все его существо. Куда он попал? Быть может, он сам виноват? Зачем он не послушал своего инстинктивного желания тогда, в первый раз, и не бежал отсюда без оглядки? И обязан ли он теперь, после того как так долго соглашался дышать удушливым воздухом этого вертепа, чувствовать себя безнадежно связанным, или еще не поздно разорвать путы, порвать с этим нечистоплотным колдовством? Неужели он согласен подвергнуть прекрасную женщину опасности потерять рассудок? Старая карга между тем приговаривала вполголоса, пришепетывая, и как ему теперь казалось, с какой-то гнусной интонацией:

- Легонько, легонько, легонько... играйте эту мелодию легонько, и тогда подействует.

И поддавшись бездумной инерции раз начатого дела, Сэтон продолжал играть, ибо, если бы, вняв голосу совести, он стал бы протестовать, он тем самым как бы узаконил, признал бы за реальное весь этот кошмарный бред. Мозг и руки действовали независимо от его воли, и в то время, как одна часть его существа возмущалась, ужасалась и раскаивалась, его пальцы продолжали наигрывать коварную мелодию. Из кухни между тем доносился густой смех, звук льющегося пива и тяжелое шарканье бутс по полу.

От того ли, что мисс Деминг не терпелось присоединиться к своим друзьям, к своим "мальчикам", или еще по какой причине, но, к великому восторгу Сэтона, она прекратила урок на этот раз раньше положенного.

Да полно, снова и снова вопрошал себя Сэтон, неужели она в самом деле произнесла те страшные слова? Быть может, ему послышалось? Они казались ему до того невероятными, что он даже подумал было завернуть по дороге к Джеку Томпсону и поговорить с ним, но понял, что не был бы в состоянии пересказать ему случившееся; он не знал бы, какими словами рассказывать. Этот мрак, в котором мужчины и женщины ведут свою безжалостную борьбу за власть, а старые ведьмы занимаются колдовством - неужели это и есть мир, в котором он вынужден жить? Нет, должно быть, старуха пребывала где-то на пороге его сознания, в переходных сумерках между сном и бодрствованием, которые растают с первым утренним лучом!

Сэтон застал Джессику в гостиной. Устанавливая ноты на пюпитре, он заметил выражение ужаса на ее лице.

- Она дала тебе новую пьесу? - спросила она. - Что-нибудь, кроме этого этюда?

- Нет еще, - ответил он. - Должно быть, я еще недостаточно хорошо подготовился. Быть может, в следующий раз.

- И ты сейчас будешь играть?

- Да, я собирался.

- Ах, только не сегодня! Только не сегодня, мой милый! Ну, пожалуйста! Мой дорогой, любимый мой! Только не сегодня, мой ненаглядный!

И Джессика опустилась на колени.

* * *

Восстановление семейного счастья - а оно восстановилось, бурно и полностью, - вызвало у Сэтона странное самодовольство, точно в этой перемене был повинен он сам. О мисс Деминг он думал не иначе как с гадливым презрением. В вихре съедобных ужинов и любви он совсем забросил инструмент. Он отрекся от мисс Деминг и решил забыть о ней начисто. Впрочем, в следующую среду он поднялся в обычный час, чтобы пойти к ней и проститься. Он мог бы, собственно, проститься с ней и по телефону. Мысль о его свидании с мисс Деминг пугала Джессику. Но Сэтон объяснил, что ему необходимо покончить со старухой, поцеловал Джессику и пошел.

Вечер выдался темный. Восточные силуэты Бельвью-авеню были еле различимы. В садах жгли листья. Сэтон постучался и вошел в тесную прихожую мисс Деминг. Ее не было, вернее она не отзывалась на его голос, а он ее трижды окликнул: "Мисс Деминг, мисс Деминг! Мисс Деминг!" Казалось, она где-то здесь, в дверях на кухню, на лестнице или в темном углу прихожей под вешалкой, и раздавшийся сверху легкий скрип половицы можно было принять за звук ее шагов.

Он пошел домой, а через полчаса нагрянула полиция и пригласила его ехать с ними. Он вышел к ним - он не хотел, чтобы дети слышали, - и впал в обычную ошибку человека, застигнутого полицией врасплох: он стал оправдываться и протестовать. Ведь он ни разу не позволил себе ни малейшего отступления от закона! Беря утреннюю газету с лотка, он честно за нее расплачивался, останавливался у светофоров, принимал ванну ежедневно, раз в неделю молился Богу, регулярно выплачивал налоги и по десятым числам каждого месяца платил по всем счетам. Во всей широкой панораме его прошлого не было ни следа, ни намека на что-либо противозаконное. Чего от него хочет полиция? Не отвечая на его вопросы, полицейские настаивали на том, чтобы Сэтон ехал с ними, и он наконец сел к ним в машину. Его доставили на другой конец поселка, за железнодорожное полотно, в какой-то тупик, упирающийся в свалку, где их уже ждали другие полицейские. Место как нельзя лучше подходило для преступления - голое, безобразное, вдали от человеческого жилья. Ее крики о помощи не были услышаны. Она лежала на перекрестке, распластанная, похожая на ведьму из сказки. Шея была свернута, и никто не оправил на ней платья, сбившегося во время ее борьбы со всемогущими силами смерти. Полицейские спросили, известна ли ему ее личность. Он сказал, что да. Видел ли он когда-либо каких-нибудь молодых людей в ее доме? Нет, не видел. В записной книжке на ее письменном столе был обнаружен его адрес, и он объяснил, что брал у нее уроки игры на фортепьяно. Его объяснение удовлетворило полицию, и его отпустили.  

Информация о произведении
Полное название: 
The Music Teacher
Дата создания: 
1959