Будет ли московский Нюрнберг? (окончание)

Средняя оценка: 7 (2 votes)

Вчера ректор выступал по радио. Он главенствует в "обществе по распространению политических и научных знаний". Он говорил своим скрипучим и наглым голосом, с интонациями гнусавого дьячка (его отец был попом), о том, что до сих пор народы жили стихийно, а у нас первая в мире плановая и сознательная система, разумно регулирующая жизненный слепой процесс. Поэтому никогда и нигде наука так не стояла в центре, и основал государство ученый, Ленин, а ведет его величайший гений науки, Сталин.
Да, он прав. Обдуманность.
"Организационной основой гитлеровской партии, — говорил нюрнбергский обвинитель, — был принцип "фюрерства", на котором было построено все руководство германским государством сверху донизу. Утверждалось, что народ не может управлять сам собой, им должен управлять человек, который прошел гитлеровскую школу руководства. Только такой человек имел право занимать руководящие посты. Гитлеровская верхушка образовала касту носителей власти, представляющих гитлеровскую партию в той области, над которой они властвовали. Носитель власти обязан был наблюдать за всем, что происходило в его области".
Заменить слово Гитлер Сталиным, и картина нашей обдуманности и планирования! Тоже "построение и деятельность!"
"Руководство этой партии целиком подчинило себе германское государство, превратив его в орудие своих преступлений".
"Структура гитлеровской партии была пирамидальной. Во главе стоял фюрер... Вся Германия была покрыта сетью фашистских лидеров, которые следили за каждым шагом населения".
"Диаграмма гитлеровской книги "Лицо партии" показывает, что гитлеровская партия осуществляла полный контроль над жизнью каждого немца, начиная с 10-летнего возраста".
"Многочисленные документы показывают, что гитлеровцы нападали на церкви, громили и грабили священнослужителей (в оккупированных странах, не у себя), загоняли их в концентрационные лагери, морили голодной смертью и избивали".
"Гитлер начал разгром профсоюзов... помещения были захвачены, а профсоюзы распущены. На заводах гитлеровцы взяли в свои руки всю собственность и все фонды профсоюзов... Был издан декрет, согласно которому рабочим было запрещено вести переговоры с предпринимателями. Гитлеровцы назначили на заводах своих уполномоченных, которые узурпировали права рабочих и являлись одним из основных рычагов усиления эксплоатации германского рабочего класса".
Тщетно я ждала минуты московского Нюрнберга: я видела, что до него не доживу. Напротив, в свете послевоенных сведений о достатках и культурной жизни немцев, стало ясно, что сталинская система обдуманного голода и разрухи еще зловещей, чем гитлеризм. При Гитлере научные книги выходили. Наконец, Гитлер — немец, щадивший немцев. А наш грузин, этот жестокий и кровавый азиат, представляет собой тип внутреннего интервента. Его ненависть к Европе понятна.
Громадное облегченье и радость я ощутила в тот день, когда увидела, что заграница, победившая гитлеризм, взялась за уничтожение в Европе и сталинизма. Теперь я могу умереть. Я дожила до сознанья, что еще двадцать лет и с лица земли сотрут этот рассадник аморальной инфекции.

 

 

Слушая и читая честных кретинов типа Эллиота Рузвельта, я думала: хорошо тебе книжки писать и курить сигары! Если б ты видел сталинские фабрики смерти, сталинскую всесоюзную тюрьму, если б знал наш быт и видел опухших черных детей, ты сказал бы иное!
Так когда-то и Ромэн Роллан защищал Сталина, пока тот не обнажил окровавленных очков Вышинского. Тогда Роллан отвернулся от палача.
Наше вечное, всеобщее "знает ли заграница!" нашло, наконец, разрешенье. Да, знает! И эта мысль дает спокойно умереть.
/.../ Возможно, что усилится газетная травля, которая и сейчас преследует ученых и писателей. Мы живем в полной культурной изоляции. Уже не только основатели марксизма или узурпатор Сталин охвачены догмой. Сейчас догматизированы все представители мировой культуры. Не только о Ленине можно говорить лишь определенными стоячими формулами,  но и о Гомере, и о Дюма-сыне, и об исполнителях на балалайке.
Ни о ком нельзя иметь своего мнения, ни об одном явлении культуры.
Человека преследуют и медленно, беспрерывно душат. На него оказывают физическое и моральное давленье. Кучка авантюристов говорит от имени подавленной, обезличенной, измученной массы. Давление таково, что нельзя иметь друзей по свободному выбору, нельзя переписываться с близкими, нельзя говорить в своей квартире, заселенной чужими людьми. Нигде и ни в чем нет свободы. Образ мыслей вылавливается из мозга, и как Сталин хотел бы изобрести особый рентген, чтоб залезать в душу и в печенку! Сейчас период полного изъятия духовной культуры. Искусство запрещено полицией. Гуманитарных наук не печатают. Биология, химия, физика объявлены "государственной тайной, не подлежащей разглашению". Вокруг однообразие и серость. Все застыло и обезжизненно.
До возмездия я не доживу. Я не увижу Московского Нюрнберга, того, о чем так мечтал, во что так верил оскорбленный дух человека и у меня, и у мамы, и у Дювернуа, и у многих других честных идеалистов, умерших в цепях. А Саша! Боже!
Записки я прекращаю. Сюжеты, формы, истолкования будут неизменно повторяться.
Я уже не верю в свободу и человечность, без которых жить не могу. Конечно, есть разные степени заключения. Мы живем прекрасно. Нужно сравнивать не с Европой, а с концлагерями и тюрьмами, с каторгой и фабриками смерти. Мы имеем право работать по специальности, ходить в театр, в кино, в гости, гулять свободно по улице. Мы имеем право топить печку и загорать на солнце. Наша категория — находящихся под надзором тайной полиции в большом городе-лагере.
Мне Б. говаривал: "Не осуждайте людей. Особенно советских". Он хотел сказать, что они поставлены в такое положение, в котором им, для спасенья жизни, приходится прибегать к любым средствам.
Но и не в этом дело. В отношениях к людям у меня отцовская природа, и как меня раздражала мамина непримиримая требовательность. Я убеждаюсь все больше и больше, что нет цельных монолитных характеров. Спиноза был прав, что добро и зло — это наши концепции природы. Нужно любить Тамару за простодушие и прямоту, мириться с сумбурностью и утомительностью. Нужно ценить преданность и понимание своих учеников.
Я широко помогаю всем людям вокруг, и в этом есть большая радость. К советским деньгам у меня отношение брезгливое, я их получаю только для того, чтоб раздавать.
Такой бытовой, повседневной нищеты населения, государственных наших служащих, никогда не было ни в одной стране. Человек зонтика себе купить не может, и мокнет, болеет. Подаришь чулки даме, занимающей хорошее положение, — и такое для нее счастье! Я делаю самые ничтожные подарки, позорные, как кусочек мыла, носки, немножко масла, несколько огурцов, — и люди не верят себе! Вот для этого я служу, и все раздаю. Но на пенсию гнушаюсь выходить, так как не желаю брать сталинские подачки.
И я, слава Богу, не ношу в себе ожесточенья. У меня огромная потребность любить человека и больше прощать, — брать его таким, каков он есть, — а не требовать. Я вспоминаю мадонн на полотнах художников Возрождения и французский античный театр при Людовике. В области истории мы научились не переодевать древнего человека в европейские придворные костюмы. И в области духа не нужно одевать людей в себя. Слово "прощать" неверно. Именно прощать не нужно, нечего прощать и измерять универсалиями — это птоломеевская система морали!

* * *

Когда университет вернулся из эвакуации, всем покинувшим осажденный город были выданы медали "за оборону Лeнинграда". Я, конечно, медали не получила и в душе радовалась, так как она была связана для меня с проклятыми воспоминаниями о проклятом городе. Но виселицы и ордена — основа всякого азиатского режима, и недаром мама называла Сталина Хозроем. Бляхи мы обязаны получать — массовые ордена и медали (почесть, но без выделения личности! новое понимание "отличия"!). Так вот, всему населению выдали бляху "За трудовую доблесть", и Казанский украсил ею свою грудь одним из первых. Через три года увидели по спискам, что у меня нет "За оборону Ленинграда", и велели пойти в участок получить ее. Я так и не пошла. Любопытно, ограничится ли дело отпиской в НКВД, пострадаю ли я за это или история потонет в канцелярских бумагах, или мою медаль продадут алчущему за 100 рублей? Пока не знаю. Это моя тайна.

 

                   

 

Чем же я могу закончить эти свои записки? Для своей эпохи, так сказать, по своей специальности, этим газетным фрагментом, символизирующим советскую науку:

УКАЗ ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР О присвоении звания героя социалистического труда академику Мещанинову Ивану Ивановичу. За выдающиеся заслуги в области филологических наук, исследование синтаксиса и морфологии русского языка, а также за плодотворную многолетнюю работу по подготовке кадров филологов присвоить звание Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина и Золотой медали "Серп и Молот" академику Мещанинову Ивану Ивановичу.
Председатель Президиума Верховного Совета СССР
М.КАЛИНИН
Секретарь Президиума Верховного Совета СССР
А. ГОРКИН
Москва, Кремль, 10 июня 1945 г.

В последнее время я думала: нельзя обладать и талантом, и добродетелью, и счастьем. Выбор должен быть сделан. Я вместо счастья выбрала добродетель.
Меня всегда восхищала фраза Шаля о Сервантесе: "Из анализа его жизни он выходит с честью... героическим в своих бедствиях и добрым в своей гениальности". Последние слова — мой идеал.

(5 августа 1947 года)