Оруэлл или Оправдание зла (окончание)

Средняя оценка: 6 (1 vote)

 

Благовоспитанный бунтарь не сидит сложа руки. Он не кривит душой и включается в борьбу. Осуждая порабощение одних стран другими, то есть колониальную политику, Оруэлл подал в отставку и покинул ряды британской полиции в Бирме. Не вынося нищеты, отправился на самое дно Парижа и Лондона, чтобы разделить жизнь отверженных. Во время великой депрессии он обходил дома рабочих, расспрашивая их об условиях жизни, снимал комнаты в рабочих кварталах, работал в шахте, частично потеряв там здоровье. Когда разразилась война в Испании, он записался в Объединенную Рабочую Марксистскую Партию, сражался в составе 29 дивизиона, зиму провел в траншеях и был ранен в шею, что, как правило, ведет к летальному исходу.
Пережил он и иллюзии, и политический романтизм. В конце концов, он не единственный представитель своего поколения, отдавший дань идеологии и чуть было не простившийся из-за нее с жизнью. В его лондонских и парижских скитаниях можно прозреть смутную тягу к бедности как таковой, поиски святости в порочном обличье, своего рода францисканство в первородном его смысле. В основе рассказа об этом периоде его жизни (Down and out in Paris and London; по-французски это вышло под названием «Бешеная корова») есть что-то ложное и слегка смущающее, поскольку остается непонятным: вынужден он был вести этот образ жизни или же сознательно избрал его. А вот чтобы написать «Набережную Виган» (То the Wigan Pier), Оруэллу не было нужды становиться «социалистом» весьма строгого толка и бороться в рядах Независимой Партии Труда, левацкой фракции лейбористского движения. И, наконец, чтобы иметь четкое представление о том, что происходит в Испании, не было необходимости доверяться анархо-троцкистским идеям Объединенной Рабочей Марксистской Партии. До самой войны Оруэлл был заражен революционной бациллой и оттого отклонился от своего внутреннего чутья.
И все же это чутье присутствует уже в первых его книгах. Чтобы как-то втиснуть его в английские мерки, назовем его позицию номиналистской. Оруэлл сторонится универсалий3. Он инстинктивно стремится быть с индивидами. У него дар избегать употребления абстрактных категорий типа «рабочий класс», «народ», «антифашистские массы», он предпочитает концентрировать свое внимание непосредственно на ближнем: этом шахтере, том безработном или ополченце, чью жизнь смиренно постигает. Если в «Бешеной корове» и есть сентиментальная струнка, она приглушена точными описаниями, живописными персонажами и общим тоном повествования — плутовским и странным. В «Набережной Виган» вместо того чтобы возмущаться лачугами, он точно выверяет количество квадратных метров жилья, перечисляет имеющиеся предметы обстановки, определяет, каковы средства обогревания, исследует толщину стен и влажность помещения.
В книге «Во славу Каталонии» (по-французски: «Свободная Каталония») есть поразительный пассаж. Он находится в VI главе и следует после долгого правдивого описания войны, такой, какой она была со стороны республиканцев: ржавые ружья, необстрелянные бойцы, невзрывающиеся снаряды, беспорядок, неразбериха, поразительная небоеспособность и сверх всего — ужасающая бедность. Его полк атакует на сей раз успешно, и Оруэлл отправляется взглянуть на вражеские траншеи. Что же он видит? Неприятель точно в таком же положении: нехватка снаряжения, скверное командование, необученные юнцы и все та же бедность, переносимая все с той же стойкостью. То, как Оруэлл участвует в этой войне, его чувства к испанскому народу — пример подлинного благородства. Вспоминается полотно Веласкеса, на котором изображены копьеносцы: такое же отсутствие ненависти, уважение к противнику, понимание того, что история одинаково жестока ко всем, та же предупредительность по отношению к побежденным. И все же этот человечный и благородный воин участвовал в страшном конфликте, по идеологическим причинам принявшем еще более ужасные формы, исключавшие милосердие. «Во славу Каталонии» — самая правдивая книга о гражданской войне. Она одна заменяет груду других на разных языках, принадлежащих невежественным и фанатичным авторам, заставляет забыть об «испанских мотивах» Хемингуэя и Мальро.
Но одного нравственного величия было бы недостаточно, чтобы обеспечить ему то место, которое он занимает сегодня в литературе, если бы он не был способен на интеллектуальное прозрение, которое до него никому в мире не далось и которое служит нам по сию пору.
В Испании-то и разгорелась искорка. Несколько недель весны 1937 года после ранения он провел в Барселоне. Дело шло на поправку. Коминтерн предлагал превратить Испанию в страну народной демократии и чекисты готовили почву. За спущенными жалю-зями барселонских лавок были устроены пыточные. Один за другим исчезали друзья Оруэлла. Бойцов из Объединенной Рабочей Марксистской Партии стали преследовать и уничтожать. Тогда-то его и осенило.
Ретроспективный взгляд позволяет выдвинуть две идеи по поводу понимания коммунизма. Понимание это всеобъемлющее или же, наоборот, узкое. Не то, чтобы коммунистическая теория была сложна, просто она чужда опыту, накопленному человечеством. К тому же, если она не является плодом коллективной интуиции, то не поддается осмысливанию, и «эксперты», какими бы умнейшими и педантичными они ни были, непременно ошибутся. Когда же она «распознана», что вовсе нетрудно дается, ее легко предугадать. Дальнейшее распознавание оказывается уделом немногих. Ни в одной стране не собралось в определенный временной отрезок более нескольких десятков человек, способных на квалифицированное суждение и связный анализ в этой области.
В довоенное время коммунизм представлял такую же проблему, как и нацизм, противостоящий ему, действующий с открытым
забралом и не представлявший никаких загадок. Антинацисты, или антифашисты (тогда Гитлера и Муссолини почти не различали), были увлечены коммунистической идеей, или, по крайней мере, не сопротивлялись ей. Люди, близко соприкасавшиеся с коммунизмом и борющиеся с фашизмом, интуитивно прозрели аналогию между этими двумя режимами. И мало-помалу поняли один через сравнение с другим; они-то и были теми, кто сориентировался правильно. Единственные, кто в эти годы составил четкое представление о коммунизме, были: Борис Суварин, Бертрам Вольф, Артур Кёстлер — все бывшие коминтерновцы — и некоторые профсоюзные деятели анархистского толка, а также Джордж Оруэлл. Консерваторы и либералы до их понимания не поднялись. Но дальше всех пошел Оруэлл, он добрался до философских корней.
Прозрение было внезапным и носило всеобъемлющий характер. Это не означает, что он тут же был в состоянии сформулировать и четко выразить открывшееся ему. Однажды запущенный, его ум заработал и не остановился, пока не высветил все до конца. Этапы этого пути прослеживаются по его статьям, выступлениям по радио, письмам, собранным в знаменитом четырехтомнике, выпущенном его женой (The Collected Essays. Journalism and letters. Penguin books). Долгое время нацеливался он на равенство фашизм = коммунизм. Аналогия эта манит, слепит, но до определенного момента, поскольку равенство нестрогое, и все же это два различных явления. Кроме того, он подвергался всеобщему осуждению, поскольку с момента вступления СССР в войну подобные аналогии казались неуместными.[...]
Оруэллу, по природе своей анархисту, тоталитаризм чудился постоянно, при любом вмешательстве в самостоятельность индивида, при малейшем попрании человеческого достоинства. Он ненавидел капитализм в том смысле, который этому явлению придавал социализм: опустошение недр, осквернение природы, нищета, непосильный труд, бюрократия и посягание на личную жизнь. [...]

 

_________________

1 Блумсбери — квартал Лондона (Вест-Энд), где находится большое количество издательств. С 1907 по 1930 год здесь собирались интеллектуалы (В. Вулф, О. Хаксли, Т. С. Элиот, Е. М. Форстер, Б. Рассел и др.). Они образовали кружок — так называемую Блумсберскую группу.
2 Токвиль, Алексис (1805—1859) — французский социолог, историк и политический деятель.
3 Универсалии — в средневековой философии общие понятия; в зависимости от того, признавали ли философы их первичными или производными по отношению к единичным вещам, они принадлежали к одному из двух основных направлений схоластической философии — номинализму или реализму.

                                                           _______________

 

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img705.imageshack.us/img705/6621/suther.jpg
http://img705.imageshack.us/img705/9691/galartist.jpg
http://img705.imageshack.us/img705/6660/goya.jpg

Оруэлл или Оправдание зла

Нравственное величие и благородство, характерные для Оруэла явление редкое и попытка найти в этом какой-то то ли подвох,то ли какую-то паталогию как-то ну совем уж нездорово...