Черная мама

Средняя оценка: 8.7 (3 votes)
Полное имя автора: 
Варлам Тихонович Шаламов
Сюрреалистический лагерный секс или Шоковая терапия-2. Все герои - реальные лица, что, видимо, долгое время заставляло оттягивать публикацию. Метр из палаты мер и весов для оценки выдумок литератора с-р-к-на.

                                                 * * *

 

Со мной поочередно ложились на этот трон любви звезды венских борделей, могущие сдвинуть ход мировой истории, особы вроде Маты Хари. Ложились звезды подпольного экрана, которым давалась возможность явиться из небытия на мировую сцену в какие-нибудь пятнадцать минут без ущерба для их анкеты и несмотря на их анкеты.
Какие-то незнакомые мне санитарки скидывали в передней халаты, чтобы во всеоружии, во всетелии явиться на этот эксперимент.
И даже медицинские сестры, не имевшие квалификации в этом несложном деле, пытались возместить рвением недостаток опыта.
Тогда хозяйка сделала знак — всем убраться и заперла за всеми дверь на ключ.
При полном свете, подключив даже боковое освещение ее многочисленных торшеров, она подошла ко мне и принялась за продолжение эксгумации.
Мое разраставшееся, возвращенное в новую кожу вялое мужское тело, которое изнутри расправляло и увеличивало каждую свою складку, каждую свою клетку.
Кожа моя была вся новая, и это было ей известно. Сосцы ее как ножи, как плуги, пропарывали нежную кожу <тела> вторично, десятерично, родившуюся на свет в свои тридцать пять лет.
Сосцы — жесткая кожа ее смуглого, почти зеленого тела наносила раны моей новой земной оболочке, оболочка была слишком нежна. И кровь потекла на ее кожу и жесткий козий язык слизывал мою кровь.
Поставив меня против себя и прижимаясь ко мне своим горячим телом дикой горной кобылицы, она пыталась вызвать божью искру, двигая самою себя вдоль моего нового тела, но ничего не вышло. Искра не зажигалась. Тогда мы легли на ее двуспальную кровать, я внизу, она сверху, и ее сосцы пропахали мое тело с головы до ног, и она вылила на меня свое обжигающее козлиное семя, стараясь окропить именно ту часть, которая нуждалась в окроплении.
И, раскачиваясь ритмично и прижимаясь к моему уху — тоже обновление розовому, как человеческое счастье, она прохрипела своим гортанным голосом, так знакомым по всем его резким командам, перекрывавшим даже метель колымскую. И это были первые слова, которые я услышал от своего создателя, вернее, создательницы, тело к телу, глаз к глазу, ухо в ухо.
- Ты жил с Асей Гудзь?
- Нет.
- Ну зачем говоришь неправду? Может, ты не понимаешь. Ты, — она искала слов в своем нерусском, — ты обладал Асей как женщиной?
- Нет.
- Зачем же она тебя так ищет?
— Я женат на ее сестре.
— Ну, сестра — это пустяк. Все живут с сестрами жены. Это — быт. Или, как это у вас, закон природы.
Она засмеялась гортанным смехом.
— Ну, я, пожалуй, попробую все сначала.
И я опять закачался, помогая ее движениям, охвативши ее <заросшие> мелкой косматой шерстью жесткие безмолочные груди, пытаясь выдавить, извлечь не из ее грудей, а из себя что-нибудь важное для человечества.
Но ничего не получилось.
На следующий раз вся процедура началась сначала, в конце этого леченья мои половые <органы> выплюнули какую-то слизь, прямо в косматые ляжки моей новой знакомой.
Она поймала их губами, поцеловала и тут же велела вести на выписку: койко-день есть койко-день.
На следующий <день> перед осмотром в присутствии облавной комиссии самого высшего ранга, разыскивавшей всех уклоняющихся от полезного <труда>, знакомые пальцы раздели меня, знакомые мне ее прикосновения в тех же самых местах и в присутствии высокой комиссии, подталкиваемые пальцами главврача, мои мускулы проделали те же движения, что и ночью.
— Этот больной, — сказал председатель комиссии, — напоминает более здорового, чем больного. По своей реакции, разумеется.
— Он хорошо поправился. Мы восстанавливаем его. [нрзб], — твердым своим хриплым козьим голосом сказала главврач, — поставим в вашем списке птичку.
Комиссия уехала, а меня тут же увели на квартиру главврача, дневальный и посетители были удалены. Щелкнул замок выходной, и знакомые жесткие руки раздели меня снова на том же самом ложе, и мы проделали наш путь любви, путь эксгумации в третий и последний раз. На этот раз фонтан изливался, а жесткие козьи губы ловили эти капли орошения.
Потом женщина проколола мою тонкую кожу на груди своим жестким соском, прорезала кожу на память, поставила метку, слизала мою соленую кровь жадным маленьким язычком и вытолкнула меня на улицу.
Пошатываясь, я добрался до барака для подсобников. Документы облавы были уже готовы, машина дернула два-три <раза>, шатнулась, как человек, выбираясь из трясины, и двинулась в неизвестность.
Начальник ОЛПа вызвал по вертушке конвоира и меня отвели в больницу на мою лагерную койку.
Едва накинув халат, Анна Иванова вышла меня проводить — она жила в отдельной квартире, похлопала по щеке своей косматой рукой.
Конечно, я не мог забыть это тело, воскресившее меня к жизни. Какой бы эта жизнь ни была.
Еще раз мы встретились с ней в конце 1946 года, когда я окончил фельдшерские курсы, приехал работать в Центральную больницу на Левый берег, пос. Дебин.
Всего недели две прошло после моего приезда, как меня вызвал курьер начальника, прямо выкрикивавший мою фамилию. Он привел меня не к уполномоченному — куда еще могли меня вызывать, а дал за меня расписку на вахте, вывел из больницы и повел через ручей в вольный поселок — метрах в трехстах от больницы, где я никогда не был. Ни о чем меня не спрашивая, он довел меня до какой-то вольной двери, какой-то вольной квартиры на одном из трех этажей и позвонил.
Кто-то сейчас же открыл... Сам начальник нашего ОЛПа:
— Здравствуйте, проходите... Вас ждет одна дама.
Дама была Анна Ивановна, посетившая Левый берег проездом, ночевавшая у своей подруги, выпускницы МГУ, нашего главного врача, Рейзер — жены начальника ОЛПа.
Анна Ивановна не привыкла терять время даром, и мы легли с ней в соседней комнате при полном свете и проделали те же процедуры, что и три года назад на Беличьей.
Анна Ивановна поздравила с <избавлением> от общих <работ>. Хриплый голос шептал в мое ухо, что она очень рада, что я — фельдшер, что жизнь моя теперь спасена. У нее самой тоже все благополучно. Она вышла замуж за Лисняка. Все ее враги посрамлены. Бухгалтер-доносчик схватил сифилис. Начальник Управления переведен с понижением на какой-то захудалый прииск.
Опять ее сосцы пропахали мое тело, на этот раз кровь уже не выступила. Кожа окрепла, и ей нечего было вылизать соленого, кроме пота. 

 

                 

 

Информация о произведении
Полное название: 
Черная мама
Дата создания: 
1970-е (?) годы
История создания: 
Впервые опубликовано в "Новой книге", 2004. Печатается по рукописи.
Ответ: Черная мама

сделал страницу рассказа на основе заготовки.

Re: Черная мама

прочитав эту гнусность, я подумала о том, что лучше бы эта мразь, которая считалась многие годы другом нашей семьи, сдохла в забое как собака.

Mayya wrote:прочитав

Mayya wrote:
прочитав эту гнусность, я подумала о том, что лучше бы эта мразь, которая считалась многие годы другом нашей семьи, сдохла в забое как собака.

В общем вы правы. Но литературно не бесталанно. Посему на сайте это присутствует и правил не нарушает. Адекватные люди цену этой "литературе" и "литераторам" понимают. Но как документ эпохи иллюстрирующий истоки ряда современных "течений" ...

Re: Черная мама

Нет, ну не так все же. Адекватные люди понимают, что это - литературный текст. Так что брать в кавычки литературу здесь не стоит, в определенном смысле.
Стоит - в другом. Установка Шаламова на "документальность", то самое отключение фантазии, за которое его так хвалит критик, прекрасно работает за счет незаурядного уровня самого текста там, где нужно передать личное в отношении с действительностью (состояние человека в определенных условиях). Как лирический герой он на этом выигрывает, доносит до читателя нечто, что за пределами слов, но не "придумывая" и тем самым убеждая.
Грань проходит там, где дело начинает касаться других людей, их жизней, их биографий, их "личного". И это уже вопрос не литературности, а человечности и порядочности. Если твоего персонажа могут узнать, если живы он сам, его дети, внуки, близкие, да и в отношении потомков - если, как в данном случае, есть другие биографические заметки и архивные данные, которые позволяют точно установить тождество - такого рода "откровенность" недопустима. Вот тут хочешь рассказать о себе - о себе и рассказывай, других же героев сделай неузнаваемыми, подключи фантазию ту самую. Или не пиши.

Re: Черная мама

вообще, да, хорошо, что Шаламову уже не узнать никогда, что и в начале 21 века ему продолжают указывать что писать и как писать. Вот новый сборник произведений В. Шаламова с его предисловием "О прозе" к Колымским рассказам, куда входит и Черная мама:  Варлам Шаламов. «У Флора и Лавра. Избранная проза», сборник, 2013, составитель Дмитрий Нич

Скачать в форматах PDF, RTF, HTML

Re: Re: Черная мама

Тринидад, никто никому ничего не указывает. Мое мнение - такого делать нельзя. Ни ради литературы, ни ради эпохи, никак. Я уже хотела заметить, что виноват, видимо, не Шаламов, а издатели, которые все же опубликовали текст.
Кстати, об их колебаниях сказано и на основной странице рассказа. Справедливых. Но если это его собственная воля - включить рассказ в сборник, то увы.... Ничего хорошего я по этому поводу не думаю. Как не думаю ничего хорошего о том же Эренбурге, или Мариенгофе в качестве мемуаристов. Думаю, будь Шаламов вашим знакомым и издай такое про вас (условно говоря), с той же степенью идентификации, вы бы тоже не сочли это порядочностью.
Что и как писать - никто никому указывать не может. но по тому, что написано, а главное - опубликовано по его собственной воле, мы судим о человеке, это тоже верно. Только об этом и речь. О границах допустимого.
В чисто художественном пространстве допустимо все. Мемуарное, биографическое, имхо, требует более строгого этического подхода.

Re: Черная мама

И кстати, у меня к вам еще один вопрос: почему же Толстой или Достоевский (памятуя старые дискуссии) могут в 21 веке получать инструкции, как им надо было писать ))) А Шаламов не может. По идеологическим соображениям? Как кумир эпохи? Он вне критики и вообще любых суждений, кроме хвалебных? Не слишком ли много внимания социальному контексту в ущерб всему остальному?
P. S. Заметьте, качество текста, художественность я сомнению не подвергаю. И против Шаламова-писателя ничего не скажу. И вообще, в этом плане защищать его не надо: он давно уже "классик", включен во все мыслимые программы и круги чтения, и так далее. Мне кажется, самое время превратить его из непогрешимого символа чего-то там в фигуру, обсуждаемую и в достоинствах, и в недостатках.

Re: Черная мама

В общем, я думаю так: у человека, в ком больше человеческого, чем животного, не может возникнуть даже зачатка мысли о том, чтобы что-то узнавать дополнительно о именах в этом рассказе и вообще что-то думать о какой-то бытовой этике. Потому что Колымские рассказы - это именно какой-то животный вопль к человечности в людях. Я в ссылке указала специально на предисловие автора. В частности, Шаламов там пишет о том, что ЧЕЛОВЕКУ ни в коем случае нельзя близко даже приближаться к таким вещам, как лагеря и все его рассказы - о том, что происходит с человеком в таких местах и от этого нет спасения, это катастрофа человечности в человеке. И вот мне кажется, что вот у Майи как раз проснулась эта животная составляющая, которая перевесила человеческое понимание того, о чём писал Шаламов. Прошу простить, я не очень способна внятно объяснить свой ужас от увиденных коментов и с вашими *границами допустимого* мне не по пути.

Тринидад

Простите, Вы действительно считаете , что перенесенные страдания освобождают человека от благодарности и благородства?

Re: Тринидад

Натэла, я здесь считаю, что рассказ Черная мама - это оч. хорошая документальная проза о куске жизни автора этого самого рассказа. От чего там кого что освобождает - это как раз то, чего я бы и близко не хотела обсуждать, особенно в тех выражениях, которые пришли в голову Майе.

Re: Черная мама

Да не опять, а снова. ) Не впервой, что уж и говорить. Пусть так. 
По мне, Тринидад демонстрирует отречение о понимания искусства как раз в пользу жизни. В пользу такого натурализма, который лежит за границами эстетического, а значит, и не может обсуждаться как литература. Совершенно объективно.
И насчет того, что никто не станет интересоваться - отговорка. Я не зря указала, что уже в материалах к странице была статья именно на эту тему. О героях. И фамилия, приведенная в тексте, тоже достаточно явно ассоциируется с биографией писателя для всех, кто ею интересовался. А ею не интересоваться невозможно именно потому, что это "не литература", в том понимании как раз, в каком и говорит Тринидад - за предлами эстетического и человеческого.
В общем, Татьяна, мне кажется, вы запутались, где эстетика и литература, а где этика и жизнь. И в собственных утверждениях все время их смешиваете.

Re: Черная мама

И вообще (это уже в воздух, так сказать). Концепция лагерного расчеловечивания - это не объективный факт, как бы кому-то ни хотелось это доказать, а только концепция и опыт самого Шаламова. Множество историй людей, прошедших через гораздо более страшные лагеря, например, через Освенцим, свидетельствуют о другом, если уж говорить о реальности. У нас здесь есть страничка Виктора Франкла, к примеру. вот он полагал совершенно иначе. И тоже на собственном опыте. Вот именно поэтому и должны быть границы, не политические, но человеческие. Если бы то, о чем пишет Шаламов - тотальное расчеловечивание – было бы непреложностью и фактом, можно было бы говорить, что этот факт снимает какие-либо этические ограничения, просто потому, что факт. Но - нет. Шаламов - только одна грань, одно возможное развитие событий, одно видение, один тип и склад личности и художника. Так что брать на себя роль Иисуса Христа, мне кажется, все же лишнее.
Поэтому незачем приходить в ужас от "мракобесия", "темноты" и "животного начала" в тех, кто не разделяет представления об этической безотносительности документалистики. В данном случае - это не художественная проза, а именно художественная документалистика. На это сам автор претендует.

Re: Черная мама

\никто не станет интересоваться\ - я такого не писала. Кто-то обязательно станет. Всё дело в этом.

Тринидад

Относительно выражений Майи с Вами можно только согласиться, а относительно документальной прозы - нет,скорее фантастика, ненаучная.