Новый Жюль Верн

Средняя оценка: 8 (5 votes)
Полное имя автора: 
Иосиф Бродский


Кто над морем не философствовал?
Вода.

/В. Маяковский/

 Л. и Н. Лифшиц

        I

     Безупречная линия горизонта, без какого-либо изъяна.
     Корвет разрезает волны профилем Франца Листа.
     Поскрипывают канаты. Голая обезьяна
     с криком выскакивает из кабины натуралиста.

     Рядом плывут дельфины. Как однажды заметил кто-то,
     только бутылки в баре хорошо переносят качку.
     Ветер относит в сторону окончание анекдота,
     и капитан бросается с кулаками на мачту.

     Порой из кают-компании раздаются аккорды последней вещицы Брамса.
     Штурман играет циркулем, задумавшись над прямою
     линией курса. И в подзорной трубе пространство
     впереди быстро смешивается с оставшимся за кормою.

        II

     Пассажир отличается от матроса
     шорохом шелкового белья,
     условиями питания и жилья,
     повтореньем какого-нибудь бессмысленного вопроса.

     Матрос отличается от лейтенанта
     отсутствием эполет,
     количеством лент,
     нервами, перекрученными на манер каната.

     Лейтенант отличается от капитана
     нашивками, выраженьем глаз,
     фотокарточкой Бланш или Франсуаз,
     чтением "Критики чистого разума", Мопассана и "Капитала".

     Капитан отличается от Адмиралтейства
     одинокими мыслями о себе,
     отвращением к синеве,
     воспоминаньем о длинном уик-энде, проведенном в именьи тестя.

     И только корабль не отличается от корабля.
     Переваливаясь на волнах, корабль
     выглядит одновременно как дерево и журавль,
     из-под ног у которых ушла земля.

        III

        Разговор в кают-компании

     "Конечно, эрцгерцог монстр! но как следует разобраться
     -- нельзя не признать за ним некоторых заслуг..."
     "Рабы обсуждают господ. Господа обсуждают рабство.
     Какой-то порочный круг!" "Нет, спасательный круг!"

     "Восхитительный херес!" "Я всю ночь не могла уснуть.
     Это жуткое солнце: я сожгла себе плечи".
     "...а если открылась течь? я читал, что бывают течи.
     Представьте себе, что открылась течь, и мы стали тонуть!

     Вам случалось тонуть, лейтенант?" "Никогда. Но акула меня кусала".
     "Да?  любопытно...  Но,  представьте,  что  --  течь...  И  представьте
себе..."
     "Что ж, может, это заставит подняться на палубу даму в 12-б".
     "Кто она?" "Это дочь генерал-губернатора, плывущая в Кюрасао".

        IV

        Разговоры на палубе

     "Я, профессор, тоже в молодости мечтал
     открыть какой-нибудь остров, зверушку или бациллу".
     "И что же вам помешало?" "Наука мне не под силу.
     И потом -- тити-мити". "Простите?" "Э-э... презренный металл".

     "Человек, он есть кто?! Он -- вообще -- комар!"
     "А скажите, месье, в России у вас, что' -- тоже есть резина?"
     "Вольдемар, перестаньте! Вы кусаетесь, Вольдемар!
     Не забывайте, что я..." "Простите меня, кузина".

     "Слышишь, кореш?" "Чего?" "Чего это там вдали?"
     "Где?" "Да справа по борту". "Не вижу". "Вон там". "Ах, это...
     Вроде бы кит. Завернуть не найдется?" "Не-а, одна газета...
     Но оно увеличивается! Смотри!... Оно увели..."

        V

     Море гораздо разнообразнее суши.
     Интереснее, чем что-либо.
     Изнутри, как и снаружи. Рыба
     интереснее груши.

     На земле существуют четыре стены и крыша.
     Мы боимся волка или медведя.
     Медведя, однако, меньше и зовем его "Миша".
     А если хватит воображенья -- "Федя".

     Ничего подобного не происходит в море.
     Кита в его первозданном, диком
     виде не трогает имя Бори.
     Лучше звать его Диком.

     Море полно сюрпризов, некоторые неприятны.
     Многим из них не отыскать причины;
     ни свалить на Луну, перечисляя пятна,
     ни на злую волю женщины или мужчины.

     Кровь у жителей моря холодней, чем у нас; их жуткий
     вид леденит нашу кровь даже в рыбной лавке.
     Если б Дарвин туда нырнул, мы б не знали "закона джунглей"
     либо -- внесли бы в оный свои поправки.

        VI

     "Капитан, в этих местах затонул "Черный принц"
     при невыясненных обстоятельствах". "Штурман Бенц!
     ступайте в свою каюту и хорошенько проспитесь".
     "В этих местах затонул также русский "Витязь".
     "Штурман Бенц! Вы думаете, что я
     шучу?" "При невыясненных обстоя..."

     Неукоснительно надвигается корвет.
     За кормою -- Европа, Азия, Африка, Старый и Новый свет.
     Каждый парус выглядит в профиль, как знак вопроса.
     И пространство хранит ответ.

        VII

     "Ирина!" "Я слушаю". "Взгляни-ка сюда, Ирина".
     "Я же сплю". "Все равно. Посмотри-ка, что это там?" "Да где?"
     "В иллюминаторе". "Это... это, по-моему, субмарина".
     "Но оно извивается!" "Ну и что из того? В воде
     все извивается". "Ирина!" "Куда ты тащишь меня?! Я раздета!"
     "Да ты только взгляни!" "О боже, не напирай!
     Ну, гляжу. Извивается... но ведь это... Это...
     Это гигантский спрут!.. И он лезет к нам! Николай!.."

        VIII

     Море внешне безжизненно, но оно
     полно чудовищной жизни, которую не дано
     постичь, пока не пойдешь на дно.

     Что подтверждается сетью, тралом.
     Либо -- пляской волн, отражающих как бы в вялом
     зеркале творящееся под одеялом.

     Находясь на поверхности, человек может быстро плыть.
     Под водою, однако, он умеряет прыть.
     Внезапно он хочет пить.

     Там, под водой, с пересохшей глоткой,
     жизнь представляется вдруг короткой.
     Под водой человек может быть лишь подводной лодкой.

     Изо рта вырываются пузыри.
     В глазах возникает эквивалент зари.
     В ушах раздается бесстрастный голос, считающий: раз, два, три.

        IX

     "Дорогая Бланш, пишу тебе, сидя внутри гигантского осьминога.
     Чудо, что письменные принадлежности и твоя фотокарточка уцелели.
     Сыро и душно. Тем не менее, не одиноко:
     рядом два дикаря, и оба играют на укалеле.
     Главное, что темно. Когда напрягаю зрение,
     различаю какие-то арки и своды. Сильно звенит в ушах.
     Постараюсь исследовать систему пищеваренья.
     Это -- единственный путь к свободе. Целую. Твой верный Жак".

     "Вероятно, так было в утробе... Но спасибо и за осьминога.
     Ибо мог бы просто пойти на дно, либо -- попасть к акуле.
     Все еще в поисках. Дикари, увы, не подмога:
     о чем я их не спрошу, слышу странное "хули-хули".
     Вокруг бесконечные, скользкие, вьющиеся туннели.
     Какая-то загадочная, переплетающаяся система.
     Вероятно, я брежу, но вчера на панели
     мне попался некто, назвавшийся капитаном Немо".

     "Снова Немо. Пригласил меня в гости. Я
     пошел. Говорит, что он вырастил этого осьминога.
     Как протест против общества. Раньше была семья,
     но жена и т. д. И ему ничего иного
     не осталось. Говорит, что мир потонул во зле.
     Осьминог (сокращенно -- Ося) карает жесткосердье
     и гордыню, воцарившиеся на Земле.
     Обещал, что если останусь, то обрету бессмертье".

     "Вторник. Ужинали у Немо. Было вино, икра
     (с "Принца" и "Витязя"). Дикари подавали, скаля
     зубы. Обсуждали начатую вчера
     тему бессмертья, "Мысли" Паскаля, последнюю вещь в "Ля Скала".
     Представь себе вечер, свечи. Со всех сторон -- осьминог.
     Немо с его бородой и с глазами голубыми, как у младенца.
     Сердце сжимается, как подумаешь, как он тут одинок..."

     (Здесь обрываются письма к Бланш Деларю от лейтенанта Бенца).

        X

     Когда корабль не приходит в определенный порт
     ни в назначенный срок, ни позже,
     Директор Компании произносит: "Черт!",
     Адмиралтейство: "Боже".

     Оба неправы. Но откуда им знать о том,
     что приключилось. Ведь не допросишь чайку,
     ни акулу с ее набитым ртом,
     не направишь овчарку

     по' следу. И какие вообще следы
     в океане? Все это сущий
     бред. Еще одно торжество воды
     в состязании с сушей.

     В океане все происходит вдруг.
     Но потом еще долго волна теребит скитальцев:
     доски, обломки мачты и спасательный круг;
     все -- без отпечатка пальцев.

     И потом наступает осень, за ней -- зима.
     Сильно дует сирокко. Лучшего адвоката
     молчаливые волны могут свести с ума
     красотою заката.

     И становится ясно, что нечего вопрошать
     ни посредством горла, ни с помощью радиозонда
     синюю рябь, продолжающую улучшать
     линию горизонта.

     Что-то мелькает в газетах, толкующих так и сяк
     факты, которых, собственно, кот наплакал.
     Женщина в чем-то коричневом хватается за косяк
     и оседает на пол.

     Горизонт улучшается. В воздухе соль и йод.
     Вдалеке на волне покачивается какой-то
     безымянный предмет. И колокол глухо бьет
     в помещении Ллойда.



Информация о произведении
Полное название: 
Новый Жюль Верн
Дата создания: 
1976
История создания: 

“О, иностранное слово среди пароходного шума”.
Это строчка из моего старого стихотворения “Японское море”, написанного еще в 1957 году. Видимо, Иосиф напоминает мне здесь, что сама тема океанического путешествия и разговоры на палубе и в каютах, которые как-то стилизованы в том моем давнем стихотворении, подвели его к подробной разработке того же приема в “Новом Жюле Верне”.
Е. Рейн. Мой экземпляр Урании

Ответ: Новый Жюль Верн

Сухопутный вариант:

Квинтет (1977)

Марку Стрэнду

        I

     Веко подергивается. Изо рта
     вырывается тишина. Европейские города
     настигают друг друга на станциях. Запах мыла
     выдает обитателю джунглей приближающегося врага.
     Там, где ступила твоя нога,
     возникают белые пятна на карте мира.

     В горле першит. Путешественник просит пить.
     Дети, которых надо бить,
     оглашают воздух пронзительным криком. Веко
     подергивается. Что до колонн, из-за
     них всегда появляется кто-нибудь. Даже прикрыв глаза,
     даже во сне вы видите человека.

     И накапливается как плевок в груди:
     "Дай мне чернил и бумаги, а сам уйди
     прочь!" И веко подергивается. Невнятные причитанья
     за стеной (будто молятся) увеличивают тоску.
     Чудовищность творящегося в мозгу
     придает незнакомой комнате знакомые очертанья.

        II

     Иногда в пустыне ты слышишь голос. Ты
     вытаскиваешь фотоаппарат запечатлеть черты.
     Но -- темнеет. Присядь, перекинься шуткой
     с говорящей по-южному, нараспев,
     обезьянкой, что спрыгнула с пальмы и, не успев
     стать человеком, сделалась проституткой.

     Лучше плыть пароходом, качающимся на волне,
     участвуя в географии, в голубизне, а не
     только в истории -- этой коросте суши.
     Лучше Гренландию пересекать, скрипя
     лыжами, оставляя после себя
     айсберги и тюленьи туши.

     Алфавит не даст позабыть тебе
     цель твоего путешествия -- точку "Б".
     Там вороне не сделаться вороном, как ни каркай;
     слышен лай дворняг, рожь заглушил сорняк;
     там, как над шкуркой зверька скорняк,
     офицеры Генштаба орудуют над порыжевшей картой.

        III

     Тридцать семь лет я смотрю в огонь.
     Веко подергивается. Ладонь
     покрывается потом. Полицейский, взяв документы,
     выходит в другую комнату. Воздвигнутый впопыхах,
     обелиск кончается нехотя в облаках,
     как удар по Эвклиду, как след кометы.

     Ночь; дожив до седин, ужинаешь один,
     сам себе быдло, сам себе господин.
     Вобла лежит поперек крупно набранного сообщенья
     об изверженьи вулкана черт знает где,
     иными словами, в чужой среде,
     упираясь хвостом в "Последние Запрещенья".

     Я понимаю только жужжанье мух
     на восточных базарах! На тротуаре в двух
     шагах от гостиницы, рыбой, попавшей в сети,
     путешественник ловит воздух раскрытым ртом:
     сильная боль, на этом убив, на том
     продолжается свете.

        IV

     "Где это?" -- спрашивает, приглаживая вихор,
     племянник. И, пальцем блуждая по складкам гор,
     "Здесь" -- говорит племянница. Поскрипывают качели
     в старом саду. На столе букет
     фиалок. Солнце слепит паркет.
     Из гостиной доносятся пассажи виолончели.

     Ночью над плоскогорьем висит луна.
     От валуна отделяется тень слона.
     В серебре ручья нет никакой корысти.
     В одинокой комнате простыню
     комкает белое (смуглое) просто ню --
     живопись неизвестной кисти.

     Весной в грязи копошится труженик-муравей,
     появляется грач, твари иных кровей;
     листва прикрывает ствол в месте его изгиба.
     Осенью ястреб дает круги
     над селеньем, считая цыплят. И на плечах слуги
     болтается белый пиджак сагиба...

        V

     Было ли сказано слово? И если да, --
     на каком языке? Был ли мальчик? И сколько льда
     нужно бросить в стакан, чтоб остановить Титаник
     мысли? Помнит ли целое роль частиц?
     Что способен подумать при виде птиц
     в аквариуме ботаник?

     Теперь представим себе абсолютную пустоту.
     Место без времени. Собственно воздух. В ту
     и в другую, и в третью сторону. Просто Мекка
     воздуха. Кислород, водород. И в нем
     мелко подергивается день за днем
     одинокое веко.

     Это -- записки натуралиста. За-
     писки натуралиста. Капающая слеза
     падает в вакууме без всякого ускоренья.
     Вечнозеленое неврастение, слыша жжу
     це-це будущего, я дрожу,
     вцепившись ногтями в свои коренья.

Ответ: Новый Жюль Верн

Морской, имхо, лучше.