Будет ли московский Нюрнберг? (продолжение)

Средняя оценка: 9 (1 vote)

Наша политическая система создала хорошую традицию: обвиняемый сам предоставляет следственным властям все улики против себя, с точным указанием документации. Утаит что- либо, пострадает еще больше. И так уж повелось, что какая-нибудь невежественная "академия" не сама знакомилась с научной отечественной литературой, а сидела у себя, развалясь и ожидая, пока начнет доносить на себя тот или иной ученый. Мы смеемся, что у Гоголя унтер-офицерская вдова, якобы, сама себя бьет. У нас политическая техника куда выше. Что перед нами гоголевский полицейский! Сталин заставляет унтер-офицерских вдов самих себя сечь, и притом добровольно. Есть такое выражение у них, всем понятное, общенародное: "добровольная принудиловка", хотя правильней было бы сказать "принудительное доброволие" /.../.
После речи Жданова все последние ростки жизни были задушены. Европейская культура и низкопоклонство были объявлены синонимами. Создавалась искусственная культур-изоляция. Воскрешался тайной полицией русский XVII век, с ненавистью ко всему чужеземному. Но сейчас творится страшное дело. Людям, молодежи, простонародью внушается и бьется в голову извращенная информация о великой заграничной культуре. Но мы живем в XX веке, носим иностранное платье, живем среди европейских домов, утвари, всех внешних повадок; искусство, наука, культура овеяны заграницей, и вспять к Алексею Михайловичу нас можно отвести аналогией грабежей и фискальства. В больницах мы употребляем новые американские лекарства. База всей техники, все оборудование — заграничное или скопированное с заграницы. Смешно насаждать полицейскими мерами допетровскую Русь!
Иоанн Грозный — наш политический идеал. Петр Великий попал в крамольники, поскольку прорубил окно в Европу. Оживлен полицейский панславизм. Да что! Это держат в секрете, но этой зимой появилось тайное распоряжение не выдавать работникам науки никакой заграничной научной литературы, даже старой. Были составлены тайные списки, кому выдавать можно (например, западникам, классикам), но фамилии попавших тщательно "проверялись". Затем, нас секретно "инструктировали", что иностранной литературой нужно пользоваться только отрицательно: разоблачать, полемизировать и т.д. Сталин бросил лозунг "превзойти иностранную науку". Как логическое завершение, создано тайной полицией, по приказанию Сталина, "Общество по распространению политических и научных знаний". Изготовить швабру или метлу, выпустить в продажу чайник, кастрюлю, чулки — это никак не удается. Об этом только горячо восклицают в ярусе бумаг и слов. Но, когда это нужно для трона, моментально организуются сложнейшие институты. Что такое это "общество"? Всесоюзная осведомиловка, но не пассивного, а активного характера. Работники умственного труда сделаны политагентами, массово напущенными на народ. Своими титулами они должны довершать то дело обмана, которое не под силу невежественным агитаторам.

 

                             

 

Нельзя ни о чем ни говорить, ни писать. Всякая мысль задушена. /.../ Запрещается и русское классическое искусство, и классическая русская наука. Агент, официально именуемый руководителем Союза писателей, Фадеев, недавно выступил с большой речью, где он "проработал" в площадных выражениях А.Н. Веселовского ("раба романо-германской школы", псевдо-ученого, "основоположника низкопоклонства перед заграницей"). Идет опять волна публичного опозориванья видных ученых. Когда знаешь, что это старики с трясущейся головой, с урологическими старческими болезнями, полуживые люди, от которых жены скрывают такую "критику", — впечатление получается еще более тяжелое. Сейчас публично опозорили, не пожалев площадных выражений, старого почтенного Шишмарева, больного Азадовского, немолодого и честного Проппа. Ждем дальнейшего. Сталин из года в год держит в напряженьи. Из года в год идет новая волна чисток, проработок, арестов, ссылок, травли. Человека давят всевозможными способами, физическими и психическими. Можно ли верить, что есть хоть один идейный партиец? Абсурд!
Искусство все сплошь, насильственно, "внедряется" советское. Оно никому не нужно. Никто им не интересуется. "Высокая художественность" насаждается политической полицией. Что передают по радио? Только советскую литературу, сплошь описывающую эпизоды войны, три года назад законченной и всем осточертевшей. Советская музыка сменяется "русскими народными песнями и плясками", которые должны заменить Бетховена и Вагнера. А газеты? Как они скучны, стерилизованы, вялы, тусклы! Долбят голову в заметках и по радио о различных местных процессах на заводах. Употребляются профессиональные термины. Рассказывается о блюмингах, о подшипниках, агрегатах, турбинах. Описываются все детали технологических процессов: "новые способы электросварки".
/.../ Мне рассказывала одна артистка, что их всех собрали и предложили им одеваться изящно, но отнюдь не по заграничному образцу. Губную помаду, сказали им "директивно", нужно употреблять советской окраски, но не заграничной. Артистки эстрады остались в недоуменьи, что это за иностранный цвет губной помады и, обмазывая губы помадой не надлежащего цвета, не "допустят" ли они "грубейшей политической ошибки"?

* * *

У меня был студент Зайцев, совершенно исключительный мальчик. С трех лет он начал учиться, прикованный к постели неизлечимой болезнью. С семи лет он приступил к работе над античными языками. Его отец был большевиками расстрелян, мать-врач сослана. Он был единственным сыном.
Знания этого необыкновенного мальчика были феноменальны. Глубоко, по-настоящему образованный, он знал всю научную литературу на всех языках в области античности, Древнего Востока, всей основной культуры. Но его душой была философия, которую он возвел в примат своей жизни, — Платон был его идеалом. Выдержать теоретического спора с ним не мог ни один профессор. Я думаю, только Хона был бы в состоянии, — ординарных сил не хватало. Этот прозрачно- бледный юноша, с очками, с прямым взглядом, на каких-то слабых, спичкообразных ногах, в допотопном сюртуке, выделялся одним своим видом. Черты его характера поражали: он был «несгибаем», абсолютно упорен в поисках своего идеала, честен и прям до суровости, высок помыслами, необыкновенно чист. Но его внутренняя сила, целеустремленность с детства, непримиримое отношение, ко всему, что он считал ложью и пороком, придавали его яростному и фанатичному к правде образу черты Савонаролы и воинствующего католика. Он верил в какого-то, сконструированного им самим, бога, но мистиком не был; идеалом его был Аполлоний Тианский, его учителем — Платон. Если Зайцев окончил школу и дошел до III курса Университета, то лишь благодаря своим феноменальным знаниям, способностям и торжествующей моральной силе, которая чудесно проводила его сквозь советский жизненный застенок. Нужно сказать, разложившийся советский человек, насквозь лживый и растленный, вялый и опустошенный, не был борцом ни в коем смысле. Пока ему не приказывали, он не тащил в кутузку. Не все ли ему равно, Зайцев есть или нет. К тому же, никто не знал, что такое Аполлоний Тианский и надо доносить на него или нет.
Один раз увидев Зайцева, я перевела его со II курса на III. В три дня он сдал на пять все недостающие предметы. Занятия, которые я проводила на III курсе, стали для меня очень интересны. Я ожила. Я преобразилась. Воображенье взыграло, душа воспарила и увлеклась. Я мечтала все сделать для этого юноши, подать ему руку, взять к себе, поставить на ноги: вот, наконец, был человек, которому можно было все отдать, все свои умственные и матерьяльные возможности. Это был бы мне брат! Моральный облик юноши восхищал меня и отвечал мне больше, чем его научная мысль, значительно чуждая моей умственной душе. Ригоризм, маниакальность, непримиримость, чрезмерная дискурсивность суждений — этого я органически не переносила.
В то же время занятия с Зайцевым держали меня в таком напряженьи, что я буквально обливалась холодным потом. Соня его ненавидела! Он спорил, задавал убийственные вопросы, не устрашался отстаивать идеализм и показывать гносеологическую несостоятельность материализма, который знал лучше всех наших "диаматчиков". Но ведь отвечать ему на прямо поставленные вопросы я не могла! Из десяти студентов 4-5 обязательно были осведомителями, — всякие комсомольцы, партийцы, обиженные двоечники и т.д. Такой процент еще самый низкий!
Зайцева пронизывала любовь к ученью и к знанию. Он ел в жалкой студенческой харчевне, но забывал о еде, просиживая в библиотеках или посещая различные лекции, которые его интересовали, сверх кучи предметов обязательных, хоронивших под своей грудой мозг студентов. Он называл профессоров "святыми" и "богами". Так как он работал над Апполонием, я дала ему в руководители Лурье.
В каждой любой стране мира такого мальчика выдвигали бы и гордились им. Из него вышел бы крупнейший ученый.
Однажды, по сдаче экзаменов на пять, Зайцев исчез. Его бросили в тюрьму. Он был опасен Сталину.
Детей арестовывали, как и стариков, без малейшей пощады. Школы и высшие учебные заведения кишели сыщиками и провокаторами.
Зайцев жил, конечно, в общежитии. Это был "трудный" юноша, честный, полный моральных правил. Нелегко было завладеть его доверием и настолько приблизить к себе, чтоб он согласился у меня жить. Я осторожно подходила к нему, стараясь вызвать его уважение. Но было еще далеко до того момента, когда я могла бы дружески с ним поговорить.
В комнате Зайцева поселили "юристов", заведомых агентов, которые вызывали его на политический разговор. Такую миссию поручали любому "надежному" студенту, а для юристов это было начало практики.
Зайцев был слишком горд, честен, прям, чист, чтоб вуалироваться. Его поймали и предали.
Нужно сказать правду, что образ мыслей не интересовал большевиков. Они сами не имели никакого образа мыслей. Но они нюхали, следили, выслеживали, ловили в арканы только исключительно за моральный облик. Никто не мог думать, что Мещаниновы и легион им подобных Вознесенских всех рангов и профессий, разделяют несуществующую программу сталинизма. Была важна их "воля к повиновенью", изворотливость, амбивалентность моральная, "гибкость", которая позволяла бы через них осуществлять любые действия и мероприятия. А что в душе думали эти тысячи продажных людей, до этого полицейскому режиму не было ни малейшего дела. Они не были, советские гестаповцы, ни иезуитами, ни инквизиторами.
Моральный облик Зайцева делал его неприемлемым. Партийная организация употребляла усилия, чтоб завлечь его на тайную службу. Он имел невиданное обаяние в глазах честного студента. Он изобличал товарищей, и его открытая правдивость производила громадное впечатление. Значит, убить!
Это несчастье произошло в конце первого семестра 1946/47 года. Я узнала о нем много спустя, дома, в случайном разговоре со студенткой. Его предупреждала она, молила. Но он отвечал: "Я с радостью готов принять венец мученичества".
Сколько отвращенья, негодованья, горя клокотало в моей душе! Я не могла себе представить аудитории без Алика Зайцева, занятий уже не для него...
В моей преисподней появился еще один камень. /.../

 

                

 

  (окончание здесь http://pergam-club.ru/book/6307 )