«Я пою экватор», или аутогония Миллера (окончание)

Последняя точка в «Тропике» была поставлена в сентябре 1938 года, и к этому времени посвящение «Ей» утратило свою конкретность: деперсонализированное «Она» разрослось в «Гигантскую Утробу» —«Великую Пустоту», «Чрево Матери Мира» — «Ком (да-куай)» даосов, — вмещающую в себя и вскармливающую все сущее, все порождающую и все поглощающую. Гимном ей заканчивает Миллер свою классификацию обитающих в «Стране Е.ли» микрокосмических ее проявлений: «И, наконец, есть п.. да, которая объемлет все, и мы назовем ее сверх-п .. дой, коль скоро она совсем не из этой страны, — она из тех светозарных краев, где нас давным-давно ждут. Там вечно искрится роса и колышется стройный тростник. Там и обитает великий прародитель блуда папаша Апис — зачарованный бык, прободавший себе путь на небеса и развенчавший кастрированных божков „верного" и „неверного"»...
«Человек стремится к уюту и надежности материнской утробы, — пишет Миллер в эссе «Время убийц», — жаждет той тьмы и покоя, которые для неродившегося то же, что для истинно рожденного — сияние дня при вступлении в мир. Общество же состоит из закрытых дверей, из запретов, умолчаний, законов и всяческих табу. Это неотъемлемые составляющие общественной жизни, их просто так не устранить: наоборот, необходимо их учитывать и использовать их, если мы хотим создать когда-нибудь подлинно человеческое общество. Вечно длится этот танец на краю кратера. Однажды я написал эссе «Огромная утроба» (переименованное позднее, что показательно, в «Мудрость сердца». — Л. Ж.). В этом эссе я представил мир в виде утробы, в виде места творения. То была отважная и добросовестная попытка приятия мира, предвестник более искреннего приятия, приятия, которое последовало вскоре, которому я отдался всем своим существом».

 

 

«Сверх-п .. да» в «Тропике Козерога» — это и есть «место творения»,, изначальный животворящий Хаос, эфирный Макрокосм, тот мир безличного, куда совершало — «via penis» — свои путешествия «в трамвае-яичнике» сознание (или эфирное тело) Миллера из мира личного, микрокосмического, хаоса разрушительного. Мира той утробы, в которой, по словам Анаис Нин, «мужчина пребывает, только чтобы набраться сил: он питается этим синтезом, а затем поднимается и выходит в мир, в работу, в бой, искусство. Он не одинок. Он занят делом. Память о плавании в амниотической жидкости дает ему энергию, завершенность. <...> Когда мужчина лежит во чреве, она (женщина. — Л. Ж.) наполнена, и каждый акт любви — это вбирание мужчины в себя, акт рождения и возрождения, деторождения и мужерождения. Мужчина входит в ее чрево и каждый раз возрождается заново с желанием действовать, БЫТЬ».
Неудивительно, что Миллера озадачивало, что многие читатели не понимали его, принимая его книги за «библии сексуальной революции».
Генри не погрешил против истины, заявив на первых страницах «Козерога», что он «был философом еще с пеленок». Если смотреть эзотерически, нельзя отрицать, что человек ранга Генри Миллера изначально был вместилищем всей суммы мудрости древнейших и новейшей эпох. К нему можно отнести его же слова о Рембо и Ван-Гоге: «<...> они поглотили и усвоили культурное наследие нескольких тысячелетий». Гераклит и Пифагор, Гесиод и Орфей, Платон и Сократ, Рабле и Аристофан, Ницше и Шпенглер, Гердер и Фрейд, Бергсон и Спенсер, Штейнер и Джемс, Абеляр и Августин, Достоевский и Гамсун, Иоанн Богослов и Конфуций, Лao-Цзы и Чжуан-Джи, Лотреамон и дадаисты, философы буддизма и индуизма — все понемногу «наследили» в «Тропике Козерога» (равно как и во всех текстах Миллера), разбросав по его страницам воспринятые и усвоенные ими «знаки и символы» высшего знания. Кстати: «Что же до Востока, то мысль о нем никогда не покидала меня... И не только о Китае и Индии, но и о Яве, Бали, Бирме, Королевстве Непал, о Тибете. (...) я всегда был уверен, что меня там примут с распростертыми объятиями».
Определяя «жанр» своих книг (разумеется, в антинаучном и антилитературоведческом смысле), Миллер называет «Тропик Рака» «большим красивым чемоданом из добротной кожи, который может по необходимости растягиваться или съеживаться, куда бросаешь вещи как попало, не думая, накрахмаленные они или мятые, грязные — негрязные». В «Черной весне» он пишет: «Книга для меня — человек, а моя книга — человек, каков я сам: человек запутавшийся, нерадивый, человек беспечный, похотливый, шумный, щепетильный, лгущий, дьявольски правдивый — какой есть. <...> Я считаю себя не книгой, записью, документом, но историей нашего времени — историей всего времени».
«Тропик Козерога» можно назвать и «чемоданом» — только это, наверное, более тяжелый «чемодан», чем «Тропик Рака», — и «клиническим автопортретом», историей болезни, которая, по словам Анаис, в этой книге вылезла наружу; это и история «пробуждения» Миллера — как осознания себя включенным во Всеединство; это и история его самопресуществления в мире явлений; это и поток сознания — с той лишь оговоркой, что исходит он из универсума Миллера, а его универсум — это хаос как бесконечное множество порядков. Но все это частности — с первых фраз и до последней страницы «Тропик Козерога» являет собой единственную в своим роде аутогонию со всеми атрибутами космогонических построений древних, аутогонию, в которой соединяются созерцательный духовный мир Востока и активно-ментальный западный. Аутогонию в стиле бурлеск. И «Аутогония» Миллера в той же мере обладает самостоятельной историко-литературной, генеративной ценностью, что и «Теогония» Гесиода или, скажем, космогония Анаксагора... «Во всем есть часть всего».
«В книгах ты действительно творишь самого себя. В „ Тропике Рака" ты был только желудок и секс. Во второй книге, „Черной весне", у тебя появляются глаза, сердце, уши, руки. С каждой следующей книгой ты постепенно создашь полноценного мужчину, а уж тогда сможешь написать и о женщине, но не раньше» — таким представлялся этот процесс Анаис.

 

                  

 

Завершая работу над «Козерогом» и планируя новую книгу — «Дракон и эклиптика», замысел которой остался неосуществленным, — Миллер писал автору оккультной книги «Дракон Откровения» Фредерику Картеру: «Все мои названия символичны и имеют микро-макро-космическое значение». «Тропик Рака» он первоначально предполагал назвать в духе Уитмена — «Я пою Экватор», но географические и астрологические аллюзии окончательного варианта выражали его ощущение, что мир болен; к тому же символом Рака является краб, способный двигаться во всех направлениях, а это определяющая способность в универсуме Миллера. Географически тропик Рака — северная граница экваториальной зоны; южная ее граница — тропик Козерога. Астрологически Козерог тоже противоположен Раку. Под знаком Козерога родился и сам Миллер — всего на несколько часов позднее, чем Участник Мистерии Голгофы. Символичность этого факта дала ему пищу для многих замечательных пассажей, и не только в «Козероге».
Работая над «Тропиком Рака», Генри признавался Анаис Нин, что хочет написать такую вулканическую книгу, после которой мир уже не сможет оставаться прежним. В «Черной весне» он объявил своей целью «оставить шрам на лице вселенной». О «Тропике Козерога» он говорил, что это самая непристойная из его книг и, тем не менее, она — лучшее из всего, что он сделал на момент ее завершения: «Думаю, меня бы за нее повесили, будь это возможно». Скандальная слава Миллера — факт общеизвестный. И тут напрашивается одна аналогия. В начале двадцатых годов прошлого столетия при издании в Германии «Мемуаров» Казановы у издателя — а это был не кто иной как известный издатель и книгопродавец Брокгауз — возникли сомнения относительно некоторых скабрезностей, и тогда профессор Юлиус Шютц обратился к нему со следующим письмом: «Я не могу согласиться с Вашим проектом изъять слишком вольные места из „Мемуаров" Казановы даже при издании оригинала. По-моему, следует решительно реагировать против ханжеской импотенции нашего времени. Нам нужен Аристофан, чтобы вылечить нашу эпоху, и он должен положить конец раздражающей болтовне нашей религиозно-мистической морали!» 
Точно так же и Миллер был против какого бы то ни было хирургического вмешательства в его тексты. Он предпочитал быть неизданным, чем изданным в смягченном, приглаженном виде. Не о нем ли эти слова Цвейга о Казанове: «Он повествует не как литератор, полководец или поэт, во славу свою, а как бродяга о своих ударах ножом, как меланхоличная стареющая кокотка о своих любовных часах, — бесстыдно и беззаботно. <...> Не удивительно, что его книга стала одной из самых обнаженных и самых естественных в мировой истории; она отличается почти статистической объективностью в области эротики, истинно античной откровенностью в области аморального. . . Несмотря на грубую чувственность, на лукиановскую наглость, на слишком явные для нежных душ фаллические мускулы, <...> это бесстыдное щегольство в тысячу раз лучше, чем трусливое плутовство в области эротики. Если вы сравните другие эротические произведения его эпохи, <...> наряжающие Эроса в нищенское пастушеское одеяние, <...> с этими прямыми, точными описаниями, изобилующими здоровой и пышной радостью наслаждения честного чувственника, вы вполне оцените их человечность и их стихийную естественность»?

  ______________

Предисловие переводчика и комментатора к книге Генри Миллера «Тропик Козерога», Петербург, Инапресс, 1996