Warning: Table './magrep/watchdog' is marked as crashed and last (automatic?) repair failed query: INSERT INTO watchdog (uid, type, message, severity, link, location, referer, hostname, timestamp) VALUES (0, 'php', '<em>Table &amp;#039;./magrep/watchdog&amp;#039; is marked as crashed and last (automatic?) repair failed\nquery: INSERT INTO watchdog (uid, type, message, severity, link, location, referer, hostname, timestamp) VALUES (0, &amp;#039;file system&amp;#039;, &amp;#039;Каталог &amp;lt;em&amp;gt;files/css&amp;lt;/em&amp;gt; закрыт для записи, поскольку не имеет корректно установленных прав доступа.&amp;#039;, 2, &amp;#039;&amp;#039;, &amp;#039;http://pergam-club.ru/book/6253&amp;#039;, &amp;#039;&amp;#039;, &amp;#039;3.234.214.179&amp;#039;, 1575988383)</em> в файле <em>/var/www/default_site/public_html/includes/database.my in /var/www/default_site/public_html/includes/database.mysql.inc on line 174

Warning: Table './magrep/watchdog' is marked as crashed and last (automatic?) repair failed query: INSERT INTO watchdog (uid, type, message, severity, link, location, referer, hostname, timestamp) VALUES (0, 'php', '<em>Table &amp;#039;./magrep/watchdog&amp;#039; is marked as crashed and last (automatic?) repair failed\nquery: INSERT INTO watchdog (uid, type, message, severity, link, location, referer, hostname, timestamp) VALUES (0, &amp;#039;file system&amp;#039;, &amp;#039;Каталог &amp;lt;em&amp;gt;files/css&amp;lt;/em&amp;gt; закрыт для записи, поскольку не имеет корректно установленных прав доступа.&amp;#039;, 2, &amp;#039;&amp;#039;, &amp;#039;http://pergam-club.ru/book/6253&amp;#039;, &amp;#039;&amp;#039;, &amp;#039;3.234.214.179&amp;#039;, 1575988383)</em> в файле <em>/var/www/default_site/public_html/includes/database.my in /var/www/default_site/public_html/includes/database.mysql.inc on line 174
Арест Петра Вальвомера (5) | КЛУБ ПЕРГАМ: ЛИТЕРАТУРА ГЛАЗАМИ ЧИТАТЕЛЕЙ

Арест Петра Вальвомера (5)

Вызванное христианством смешение стилей оттого не так сильно бросается в глаза в эту раннюю эпоху (в Средние века оно выступает гораздо явственнее для наблюдателя), что отцы церкви редко в своих писаниях воспроизводят современную им действительность, воссоздают картины ее. Они — не поэты и не романисты и вообще не историки своего времени. Теологическая, особенно же апологетическая и полемическая, деятельность целиком поглощает их и заполняет их сочинения; не очень часто можно встретить места вроде тех, которые мы привели из Иеронима и Августина, где описывалась бы современная действительность. Тем чаще можно застать их за иного рода занятием — за истолкованием действительности, за истолкованием прежде всего Священного писания, но также и больших исторических контекстов событий, особенно римской истории: нужно было привести ее во взаимосвязь, в соответствие с иудейско-христианским воззрением на историю. При этом отцы церкви почти исключительно применяют аллегорический, именно фигуральный, метод, о котором у нас говорилось уже не раз (в первой и второй главах), значение и влияние которого я пытался показать также в другом месте (см. «Figura», Arch. Roman, 22, 436). Аллегорически-фигуральное истолкование «устанавливает взаимосвязь между двумя событиями или лицами, из которых одно означает не только себя, но и второе, другое же, напротив, включает в себя или исполняет первое. Оба полюса фигуры разделены во времени, но как действительные события или лица они лежат во временной плоскости; оба они содержатся в том льющемся потоке, который есть историческая жизнь, и только понимание, intellectus spiritualis их взаимосвязи представляет собой духовный акт». Практически речь в первую очередь идет именно об интерпретации Ветхого завета, эпизоды которого истолковываются как фигуры или воплощенные пророчества событий Нового завета; значительное число примеров этого с соответствующими объяснениями содержится в названной статье. Подобное истолкование, как нетрудно заметить, вносит в античное понимание истории новый, прежде чуждый ему элемент. Если такое событие, как жертвоприношение Исаака, воспринимать как аллегорическую фигуру жертвенной смерти Христа, так что первое событие как бы предвещает и обещает второе, а второе «исполняет» первое — это называется figuram implere, — то тем самым устанавливается взаимозависимость между двумя событиями, которые не соединены между собой ни причинными, ни временными связями, — взаимозависимость, которую вообще нельзя установить рациональным путем в горизонтальном срезе, если можно применить такой термин для временного изменения. Установить такую взаимозависимость можно, только связав оба события с божественным промыслом — лишь провидение может замыслить подобным образом, и оно одно может дать ключ к ее уразумению. Горизонтально-временная и причинная связь событий ослабевает и разрушается, момент «здесь и теперь» — уже не звено в земном протекании, но нечто такое, что в одно и то же время всегда было и исполнится в будущем. В собственном смысле, для взгляда бога, это нечто вечное, всевременное, нечто уже завершенное во фрагментарности земного совершения. Эта концепция истории отличается величественной простотой, но для классической древности она чужеродна, она разрушала ее вплоть до структуры языка, по крайней мере литературного, — этот язык с его продуманными и тонко дифференцирующими союзами, с многочисленными инструментами синтаксического упорядочивания, с тщательно разработанной системой определения времени стал совершенно излишним, когда отпал вопрос о земных связях вещей — пространственных, временных, причинно-следственных, когда единственно значительной стала вертикальная взаимосвязь, восходящая от всякого события к небу, где все линии совпадают в боге. При столкновении двух столь разных подходов к истории неизбежен стал конфликт между ними и неизбежны попытки примирения — такого изображения истории, которое тщательно соединяет, сцепляет звенья событий, соблюдает временную и причинно-следственную последовательность и всегда пребывает на переднем, земном плане вещей, с одной стороны, и представления отрывочно-скачкообразного, повсюду испрашивающего истолкования у небес, с другой стороны. Чем образованнее в античном смысле слова были отцы церкви, чем глубже проникли в античную культуру христианские писатели того времени, тем сильнее должны были они ощущать в себе потребность перелить содержание христианства в такую форму, которая была бы не простым его переводом, но и приспособлением к собственной традиции мировосприятия и выражения. И здесь Августин — удобный пример; значительные части его сочинения «О граде Божием» («De civitate Dei»), особенно книги с 15 по 18, где речь идет о поступательном движении (procursus) града божия на земле, свидетельствуют о постоянном стремлении дополнить фигурально-вертикальное истолкование действительности изображением процессов, следующих один за другим в самом историческом времени. Можно для примера прочитать любую главу, где комментируются библейские рассказы, например 16, 12, тут говорится о роде Фарры, отца Авраама (Кн. Бытия, 11, 26), дополненную у Августина другими библейскими местами. Разбираемый предмет взят из иудейско-христианской истории, таково же и толкование; все в целом стоит под знаком civitas Dei — града божия; град божий, фигурально-аллегорически предвосхищаемый, начиная с Адама, исполнен ныне Христом; эпоха Фарры—Авраама истолкована как звено в спасительном замысле бога, как один из этапов фигурально-аллегорической последовательности предварительно-фрагментарных, провозвещающих прообразов града божия, и в этом смысле она сопоставлена с далекой эпохой Ноя. Но внутри этих границ видно постоянное стремление заполнить пробелы библейского рассказа, занять пустоты другими местами из Библии и своими собственными размышлениями, восстановить непрерывный ток событий и вообще придать интерпретации, внутренне вполне иррациональной, вид разумной очевидности с использованием всех самых крайних возможностей. Почти все, что добавляет Августин к библейскому рассказу, служит одной цели — разумному прояснению исторической ситуации и гармоническому примирению фигурально-аллегорического толкования с представлением о непрерывной исторической последовательности событий. Элемент античной классики, который вливается сюда, сказывается уже в языке, даже прежде всего в языке, — правда, периоды построены на скорую руку и не производят впечатления слишком искусных (избыток определительных придаточных предложений), они отличаются, однако, разнообразием связующих частиц, союзов, с точно взвешенным временным, сравнительным и уступительным подчинением, с развитыми причастными конструкциями, — сами по себе эти периоды находятся в острейшем противоречии с приведенной библейской цитатой, где господствует грамматическое сочинение и отсутствуют союзы. Противоречие между основным текстом и цитатами из Библии можно часто обнаруживать у отцов церкви и почти всегда у Августина, ибо латинский перевод Библии сохранил синтаксис оригинала. В таком месте «Града Божия» очень ясно можно видеть борьбу между двумя мирами, борьбу, протекающую и в содержании и в языке, — она могла бы повести к рационализации иудейско-христианского предания, к его синтаксическому перестраиванию, и могла бы завести в этом отношении весьма далеко; однако этого не случилось. Античное мировосприятие было уже слишком подточено изнутри; если самый важный, оказавший огромное влияние литературный труд, перевод Библии, не мог быть выполнен без подражания синтаксису оригинала с его паратаксисом и в этом смысле шел навстречу тенденциям народного языка, то вообще литературный язык находился в упадке. Наконец, в империю вторглись германцы, — при всем робком уважении, которое они питали к античной культуре, они не были в состоянии усвоить ее рационализм, тонкую сеть синтаксических связей. Итак, фигурально-аллегорическое толкование совершающегося одержало абсолютную победу; но оно не послужило полноценной заменой для утраченного оценочного момента, постижения рациональной, текучей, земной взаимозависимости вещей, ибо его нельзя было просто так приложить к любому событию, хотя, конечно, попыток истолковывать непосредственно сверху все происходящее хватало. Такие попытки не могли не исчерпать себя — слишком многообразны были события истории и слишком непостижим божественный промысел, — и потому обширные области исторического свершения оказались безначальными. Не было принципа, посредством которого можно было бы упорядочить и уразуметь их, особенно с тех пор, как потерпела крах Римская империя, которая как идея государства указывала пути по крайней мере для политического постижения истории. Осталось одно — смотреть, наблюдать, терпеть, пользоваться тем, что происходит в самой жизни, — это был сырой материал, и усваивался он в самой сырой форме. Много времени прошло, прежде чем семена, заложенные в христианстве (смешение стилей, взгляд, проникающий внутрь становления), не набрали силы и не пошли в рост на почве конкретно-чувственного мировосприятия народов, которые еще не исчерпали своих возможностей.