Апофеоз Августа

Средняя оценка: 8 (1 vote)
Полное имя автора: 
Клод Леви-Стросс

О путях возвращения блудного сына цивилизации и тщете путешествий и приключений.

 

 

                                                                  * * *

Особенно тягостным был этап в Кампус-Новус; разделенный расстоянием в восемьдесят километров со своими товарищами, которые из-за эпидемии не могли двинуться с места, я был вынужден ожидать их на окраине поселка, где население в несколько десятков человек умирало от малярии, лейшманиоза, анкилостомиоза, но главным об разом - от голода. Женщина пареси, которую я нанял для стирки, прежде чем начать работу, потребовала не только мыла, но и еды; она объяснила, что иначе у нее не будет сил для работы, и это было правдой. Эти люди утратили жизнеспособность; слишком слабые и больные, чтобы сопротивляться, они старались ограничить свои движения и потребности, добиваясь состояния отупения, которое требовало бы от них минимальных физических усилий и одновременно сглаживало бы осознание собственной нищеты.
Эту вызванную климатом угнетающую обстановку усугубляли еще и индейцы. Две враждующие общины, встретившиеся в Кампус-Новус и всегда готовые в нападению, не испытывали ко мне теплых чувств. Мне приходилось быть начеку, а этнографическая работа была практически невозможной. Даже в нормальных условиях полевое исследование было изнуряющей работой: надо вставать засветло и бодрствовать до тех пор, пока не заснет последний индеец, а иногда даже наблюдать за его сном; стараться не привлекать к себе внимания, но быть постоянно присутствующим; все видеть, все замечать, все фиксировать, проявлять оскорбительную бестактность, унижаться, чтобы выудить информацию у какого-нибудь сопляка, быть всегда наготове, чтобы воспользоваться мгновением благосклонности или невнимательности, уметь на протяжении целых дней подавлять любопытство и, сохраняя сдержанность, пережидать прилив недоброжелательного настроения в племени. Это занятие для исследователя становится причиной бесконечных терзаний: неужели он оставил свое окружение, друзей, удобства, понес значительные убытки, прилагал неимоверные усилия и подвергал опасности свое здоровье только для того, чтобы вымаливать прощение за свое присутствие у нескольких десятков обреченных на вымирание несчастных людей, которые в основном заняты ловлей на себе насекомых и сном, но от каприза которых, тем не менее, зависит успех или неудача его экспедиции? Если же, как в Кампус-Новус, аборигены настроены враждебно, то ситуация еще хуже: индейцы не позволяют даже наблюдать за ними, а порой просто исчезают на несколько дней, отправляясь на охоту или на сбор плодов. В надежде на их возвращение и на вознаграждение за столь дорого оплаченное соседство приходится ждать, топтаться на месте, ходить по кругу; в это время начинаешь перечитывать недавние заметки, переписывать и пояснять их; иногда ставишь перед собой какую-нибудь хлопотную и второстепенную задачу, некое жалкое подобие профессионального занятия, - например, измерить расстояние между кострами или пересчитать ветви, которые пошли на строительство покинутых убежищ.
В такие минуты задаешь себе главный вопрос: зачем я здесь? С какой целью? Что это, собственно, такое - этнографическое исследование? Может, это обычная работа, как и любая другая, с той лишь разницей, что контору или лабораторию отделяет от дома расстояние в несколько тысяч километров? А может, это результат более радикального выбора, за которым скрывается вызов всей той системе, в которой человек рождается и в которой происходит его становление? Я покинул Францию пять лет назад, забросив университетскую карьеру; за это время мои более рассудительные коллеги поднимались все выше по служебной лестнице; те, которые так же, как некогда и я, имели склонность к политике, сегодня были депутатами, а вскоре станут министрами. Я же преодолевал пустыню в поисках остатков каких-то древних сообществ. Кто или что подтолкнуло меня к тому, чтобы перевернуть с ног на голову весь нормальный уклад жизни? Была ли это хитрость, ловкий маневр, позволяющий мне заново сделать карьеру, имея в руках дополнительные козыри, которые должны были бы склонить чашу весов в мою сторону? Или мое решение было свидетельством глубокого антагонизма между мной и моей общественной группой, от которой мне суждено было все более удаляться, что бы там ни случилось? Удивительным и парадоксальным образом моя полная приключений жизнь, вместо того чтобы открыть передо мной другой мир, возвращала меня к моему прежнему миру, в то время как новый мир, о котором я мечтал, ускользал от меня, словно песок сквозь пальцы. Чем менее люди и страны, завоевывать которые я отправился, оправдывали мои ожидания, тем чаще эти обманчивые, хотя и вполне реальные, картины уступали место другим, хранящимся в запасниках моего прошлого, которым я не придавал никакого значения, когда они были еще связаны с окружающей меня действительностью. Путешествуя по землям, где до меня побывали лишь немногие, разделяя убогое существование с народами, нищета которых была ценой - заплаченной прежде всего ими самими - за то, чтобы я мог проникнуть в глубь прошедших тысячелетий, я не замечал уже ни людей, ни окружающих пейзажей. Я грезил о покинутой мною французской деревне, слышал музыкальные или поэтические фрагменты - традиционные символы цивилизации Старого Света. А ведь я должен был убеждать самого себя, что сделал свой выбор вопреки этой цивилизации, поскольку иначе я подверг бы себя опасности потерять смысл, который мой выбор придавал моей жизни. На плоскогорье Мату Тросу я неделями был одержим не тем, что меня окружало и чего мне больше никогда не суждено будет увидеть, а избитой мелодией, которую моя память сделала еще банальнее, мелодией этюда номер 3, опус 10, Шопена. Словно в насмешку, мне казалось, что в этой мелодии заключено все то, что я покинул.

 

Но почему Шопен, к которому я никогда не испытывал особого пристрастия? Воспитанный в культе Вагнера, совсем недавно я открыл для себя Дебюсси, а потом, во второй или в третий раз слушая "Свадебку", я узнал в Стравинском мир, который показался мне более реальным и важным, чем саванны Бразилии, и который разрушил мое прежнее представление о музыке.
Когда я покидал Францию, именно "Пеллеас" [опера К. Дебюсси «Пеллеас и Мелизанда», 1902] был той духовной пищей, какой я жаждал: так почему же Шопен и его самое банальное сочинение неотвязно преследовали меня в пустыне? Более занятый разгадкой этой проблемы, чем наблюдениями, которые бы оправдали мои труды, я говорил себе, что прогресс в движении от Шопена к Дебюсси, вероятно, кажется более впечатляющим, если его рассматривать в обратном направлении. В тот момент я наслаждался в музыке Шопена теми откровениями, за которые отдавал предпочтение Дебюсси, но, воспринимая их в неразрывном единстве с произведением, еще неуверенно и сдержанно, я не сразу сумел постичь эти откровения и сначала обратил внимание на их наиболее явные проявления. В этом был двойной прогресс: углубляя произведение более раннего композитора, я открывал для себя красоту, недоступную тому, кто сначала узнал Дебюсси. Я любил Шопена за избыток, а не за недостаточность, в отличие от того, для кого развитие музыки остановилось на Шопене. С другой стороны, мне не требовалось полного воодушевления, чтобы пробудить в себе определенные эмоции, достаточно было знака, намека, едва обозначенного контура.
Я проходил милю за милей, но все та же музыкальная фраза звучала в моей памяти, и я не мог от нее избавиться. Мне беспрерывно открывались в ней новые чарующие грани. Свободная в начале, она, казалось, постепенно свивает свою нить, как бы желая сокрыть ее окончание. В конце концов переплетения уже невозможно распутать, и я задавался вопросом, как же она выйдет из положения. Но вдруг какая-то нота все решала, и прояснение оказывалось еще более смелым, чем предшествующие затемняющие усилия, которые вызвали это решение и сделали его возможным. Как только возникала эта нота, все предыдущее развитие обретало новый смысл: поиск не был произвольным - готовилось это неожиданное решение. Может, все это тоже было путешествием - исследованием пустыни моей памяти, пустыни, гораздо большей, чем та, которая меня окружала?
Однажды в полдень, когда все было погружено в сон в гнетущей жаре, я лежал, скрючившись в гамаке под москитной сеткой от "чумы" (как там говорят), густое плетение которой лишь усиливает духоту, и мне представилось, что мучающие меня проблемы могли бы стать темой пьесы. Я уже видел ее во всех подробностях, словно она была написана. Индейцы исчезли; шесть дней подряд с утра до вечера я писал на обороте листов, покрытых вокабулами, набросками, эскизами и генеалогическими схемами, - после чего вдохновение оставило меня посреди работы и больше никогда не возвращалось. Прочитав свою писанину, я пришел к выводу, что не стоит об этом горевать.

  (окончание здесь http://pergam-club.ru/book/6132 )

                                                                   * * *

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img691.imageshack.us/img691/6039/art05x.gif
http://img691.imageshack.us/img691/7673/travele.jpg
http://img691.imageshack.us/img691/6387/augustus.jpg
http://img691.imageshack.us/img691/3576/mvesper.jpg

Информация о произведении
Полное название: 
Апофеоз Августа
Дата создания: 
середина 1950-х годов
История создания: 

Глава 37 книги "Печальные тропики"; история написания самой пьесы рассказана в очерке