Несчастный двадцатый век

Средняя оценка: 8 (3 votes)
Полное имя автора: 
Имре Кертес

Взгляд на двадцатый век глазами его бесчисленных жертв.

 

 

                                                                * * *

 

Если согласиться с предложением американского историка Джона Лукача и считать, что двадцатый век продолжался с 1914-го до 1989 года, то, согласно такому историографическому летосчислению, в данный момент мы живем вне времени. Может статься, объявится вскоре другой историк и назначит другие исторические рубежи, но пока что мы наслаждаемся сладким укрытием межвременья и легким, даже, можно сказать, легкомысленным сознанием переходности. В духовном плане - это самый благоприятный момент для произнесения как некролога, так и полной надежд приветственной речи. И если мы не делаем ни того, ни другого, то это зависит исключительно от оратора, который, не являясь историком, следует совершенно другому летосчислению. Оратор родился в первой трети двадцатого века, пережил Освенцим, пережил сталинизм, живя в Будапеште, вблизи наблюдал стихийное народное восстание и его подавление, как писатель научился черпать вдохновение исключительно из негативных переживаний и, оказавшись через шесть лет после завершения русской оккупации, которая называлась социализмом, а также и самого - исторически понимаемого - двадцатого века в водовороте той пустоты, которую в дни национальных торжеств именуют свободой, в новой же конституции - как, впрочем, и в старой, социалистической, - именуется демократией, размышляет о том, пригоден ли для чего-нибудь его опыт, или он прожил свою жизнь напрасно.
Но стоит мне так поставить вопрос, как я оказываюсь в плену характерного для двадцатого века конфликта. Ведь, говоря о своем опыте, я касаюсь собственной личности, касаюсь формирования своей индивидуальности, того воспитательно-экзистенциального процесса, который немцы обозначают понятием «бильдунг», и не могу отрицать, что опыт, сформировавший меня как личность, по сути, почти целиком есть опыт истории; в то же время одной самой типичной чертой двадцатого века мы можем назвать то, что эта история напрочь отбрасывает именно индивидуальность, отбрасывает человеческую личность. Так как же мне увязать свою, сформированную этим опытом, личность с историей, которая эту личность без устали отрицает и, более того, уничтожает? Люди, пережившие в этом столетии хотя бы один из тоталитаризмов, будь то нацистская или серпасто-молоткастая диктатура, конечно, поймут, в чем состоит безвыходная неразрешимость этой дилеммы. Ведь у всех у них были в жизни периоды, когда они жили, в сущности, не своею жизнью, когда они обнаруживали, что попали в абсурдную ситуацию, оказались в необъяснимой трезвым рассудком роли, когда они действовали таким образом, каким по собственному усмотрению действовать ни в коем случае не могли бы, когда были вынуждены принимать решения, диктуемые не внутренней логикой становления их характера, а некоей внешней, явившейся словно бы из ночного кошмара силой, - то есть такие периоды, о которых позднее они, не узнавая себя, вспоминали смущенно и смутно как о времени, забыть которое, разумеется, невозможно, но которое вместе с тем прекращается мало-помалу в куьез, анекдот, то есть в нечто, что - как им во всяком случае кажется - не стало органической частью их личности, тем впечатлением, которое продолжает формировать их, словом, чем-то таким, что могло бы стать сущностным опытом человека.
И эта непереработанность впечатлений, больше того, зачастую принципиальная невозможность переработать их является, как мне кажется, характерным и ни с чем не с равнимым переживанием двадцатого века. «Иррациональное», - говорят нам, как будто рациональное и иррациональное являются двумя противоположными природными силами, физические законы которых еще не познаны и которые поворачивают человека куда им вздумается. Если век восемнадцатый называют веком рационализма, то век двадцатый, несомненно, будут называть эпохой иррационализма. Но что означают эти слова в той области, где протекают реальные будни, где бурлит, пока еще в виде живой нашей жизни, будущий материал так называемой истории? Ничего, слова эти - не более чем абстракции. И если есть у них все же какое-то значение, то оно - не в самих словах, а в том, что за ними скрывается. Сталкиваясь с таким явлением, как Освенцим, мы, вне всяких сомнений, ничего не добьемся с помощью логики - разум, похоже, здесь терпит фиаско.
Все так, но факт этот нам как бы на руку. Ибо чем больше подчеркиваем мы иррациональный характер явления, тем дальше отталкиваем его от себя и тем меньше оказываемся способны, тем меньше желаем понять его - ведь вердикт уже вынесен: оно недоступно разуму. Рациональное, иррациональное - слова эти деградировали и давно уже потеряли смысл, сквозь них скорее просвечивает наша воля, наше намерение устраниться от понимания голого факта, вещи как таковой, Ding an sich. Возможно, факты и впрямь недоступны разуму; однако моральный закон, как его сформулировал безымянный ученый, рожденный творческой фантазией Томаса Бернхарда, гласит: «Нужно стремиться хотя бы к фиаско». Додумывая эту фразу Бернхарда, можно сказать, что слово «фиаско» означает здесь не провал какой-то нашей попытки, незавершенной и непросчитанной; речь о другом, о том, что мы попытались устроить (пользуясь выражением Рудольфа Бультманна) экзистенциальную встречу с историей, с той, которую мы пережили, и в этом, экзистенциальном, смысле потерпели провал. Иными словами, мы хотя бы единственный раз в своей жизни попытались представить себе, что произошло в нашем веке, попытались отождествить себя с человеком - с самими собою, - с которыми все это произошло. И если в этой попытке самоотождествления мы дошли до предела и там, в крайней точке, при крайнем напряжении наших сил пришли все же к выводу, что понять ничего не возможно: тогда и только тогда мы можем сказать, что нам что-то удалось понять в эпохе - мы поняли, что эпоха эта непостижима.
Но сузим круг рассмотрения и зададимся вопросом: что конкретно непостижимо в нашей эпохе? Немецкий профессор Эрнст Нольте, отвечая на вопрос «Шпигеля» о том, что в нацистской идеологии и практике можно считать беспрецедентным и уникальным, сказал так: «То, что определенных людей обрекали на истребление, усматривая в них причину возможного рокового развития истории, и истребляли их безо всякой умышленной жестокости, как истребляют насекомых-вредителей, которым также никто не желает причинять боли».
Я не случайно остановился на этой, по-моему, ложной от начала и до конца интерпретации, столь характерной для людей, переживших войну. После военного поражения Третьего рейха (я сознательно не говорю о поражении нацизма - ведь он и поныне живет и здравствует) вошло в практику прикрывать большевистские ужасы нацистскими кошмарами, ну а в наши дни, после поражения большевистской системы, Освенцим пытаются релятивизировать, больше того - оправдать, с помощью ГАЛАГа. В своем выступлении я не собирался рассматривать, чем они отличаются друг от друга, и вообще, их различие - отнюдь не в количестве совершенных ужасов или количестве жертв, сопоставлять которые я считаю бессмысленным; важно видеть одно: никакой государственный тоталитаризм не может обойтись без дискриминации, а всякая тоталитарная форма дискриминации неизбежно порождает массовые убийства.
Когда много лет назад я впервые услышал выражение "Auschwitz-Luge" ["Ложь об Освенциме", термин сторонников т.н. ревизии Холокоста], то, поскольку немецкий язык для меня не родной, объяснил это так, что, наверное, это ложь неофашистов, которые пытаются убедить людей, будто они вовсе не собираются возрождать систему Освенцима и массового уничтожения. Когда же мне стало известно, что речь идет об отрицании самого Освенцима, об отрицании самого факта ежедневного систематического и рутинного истребления людей, то я весьма удивился. В таком случае каким образом они желают привлечь к себе внимание потенциальных сторонников? Ведь Освенцим не просто один из атрибутов нацизма, не просто акциденция», как выразился Жан Амери, но «эссенция», самая суть, более того, цель нацизма и в конечном счете - если уж говорить совсем откровенно - его единственное и непревзойденное в своей негативности достижение, по которому он себя узнает и его узнают другие. Освенцим скрывался уже в его первых, отнюдь не невинных движениях, и позднее Освенцим был той великой тайной, что угадывалась в жутких тенях нюрнбергских огней, был геенной, дымящейся у всех под ногами, геенной, в которую рухнули затем целые народы, нации, целая эпоха. Освенцим - и, разумеется, все, что принято понимать под этим географическим названием, - был вершиной, великим свидетельством торжества нацистской антикультуры. Цивилизованное сосуществование людей в конечном счете основывается на негласном общественном договоре, в соответствии с которым человеку никто не стремится внушить, что само его голое существование означает для него больше, несравнимо больше всех прочих, прежде исповедованных им ценностей. А когда это выясняется - ибо террор ставит человека в такие условия, когда ежедневно, ежечасно и ежеминутно выясняется только и именно это, - то говорить далее о культуре, действительно, невозможно, поскольку когда дело идет о выживании, все ценности терпят крах; но подобное выживание - не есть ценность культуры по той простой причине, что характер его негативен, это бытие вопреки другим, а не ради других, в культурном и социальном смыслах оно не только лишено ценности, но по необходимости деструктивно по той причине, что, хотим мы того или не хотим, оно служит примером. Смысл примера не в чем ином, как в апологии существования вопреки всему, любой ценой, в апологии, сопровождаемой сатанинским хохотом. Речь идет о массовой вегетации, которая ведет ко всеобщей низости, убийствам и истреблению. Беспрецедентность и уникальность нацизма в том, что все это он, так сказать, институционализировал, упивался оскотиниванием человека, тотальным, на государственном уровне, у всех на глазax совершаемым разрушением ценностей, превратил в повседневную практику высказывание одного из своих вождей, Германа Геринга: «Когда я слышу слово "культура", моя руки тянется к пистолету». Заметим попутно, что большевизм подходил к делу не столь серьезно, видя в насилии необходимый инструмент своей власти, прекрасно понимая его действенность, но не рассматривая его как элемент культуры, необходимый ему для релятивизации ценностей. Нацистская же "культурная революция" была буквально пропитана извращенной ненавистью культуре, и если на основании опыта нашей эпохи нам все же пришлось изменить свое прежнее, сложившееся в более счастливые времена представление о человеке, то, несомненно, более весомую роль сыграла здесь адская лаборатория нацизма с ее адским экспериментом над человеком, чем большевистская юдоль плача, возникшая из сочетания тифозного бреда революционеров-утопистов и русских имперских традиций.
Но позвольте вернуться к поставленному вопросу: что на самом деле непостижимо в двадцатом веке? В конечном счете в идеологических установках и государственной практике как большевистского, так и нацистско-фашистского толка ничего непостижимого нет, если принять во внимание, что речь идет об идеологических целях и диктаторских инструментах власти политических вождей и авантюристов с больной психикой и уголовными наклонностями. Если что-то и поражает, так это грубейшая абсурдность упомянутых идеологий, а еще более - эффективность основанной на них системы господства, эффективность тоталитарного государства. Но и это доступно нашему пониманию, и если требует каких-либо объяснений, то они - при наличии хорошо документированных фактов - вполне очевидны.

 

Таким образом, все, что мы представляем или декларируем как иррациональное, непонятное, сокрыто не столько во внешних факторах, сколько в нашем внутреннем мире. Мы просто не можем, не смеем и не желаем взглянуть в лицо беспощадному факту, свидетельствующему о том, что та низшая точка бытия, в которую пал человек в нашем веке, не просто является знаком своеобразной и чуждой - «непостижимой» - истории одного или двух поколений, но вместе с тем нормой повседневного опыта всечеловеческого, а в данном конкретном случае - в силу сложившейся констелляции - нашего собственного грехопадения. Нельзя не ужасаться той легкости, с которой тоталитарные диктатуры ликвидируют автономную человеческую личность и с которой человек становится покорным винтиком динамически функционирующего государственного механизма. Меня наполняет страхом и неуверенностью то, как много людей - включая и нас самих - превратилось в определенный период жизни в некие существа, в которых наше сегодняшнее рациональное, обладающее гражданской нравственностью существо не может, да и не хочет узнать себя, не может отождествиться с ними. И эти три фактора, воздействуя вместе, вызывают в нас ощущение, что все происшедшее непостижимо. При этом слово «непостижимо» выступает синонимом слова «неприемлемо», ибо нам свойственна готовность рассматривать собственные апокалиптические переживания в виде застывшей картины и не думать о времени. Нацистский режим просуществовал двенадцать лет, советский - ровно семьдесят лет. Есть люди, пережившие самые жуткие времена и той и другой системы, не говоря о местных разновидностях этих систем, о фашизме и социализме в оккупированных странах и странах-сателлитах. Запутанность ролей в условиях выживания - выживания, так сказать, повседневного (я намеренно не касаюсь здесь такого неизлечимого потрясения нашего века, как Холокост) - является не в последнюю очередь результатом того, что в эти времена человек, желавший уцелеть, должен был очень хорошо понимать все то, что сегодня он задним числом объявляет непостижимым, ведь именно это понимание и было ценой выживания. И даже если все в целом было алогичным, мгновения каждодневного бытия неумолимо требовали жестокой и точной логики: человек, чтобы уцелеть, должен был стать профессионалом выживания, то есть понимать все то, что он переживал. Именно в том-то и заключается великая, может быть, даже демоническая магии: тотальная история нашего века требовала подчинить ей все наше существования, когда же мы полностью eй подчинялись, то наш двадцатый век бросал нас на произвол судьбы, ибо он продолжался уже по иной, в корне отличной логике. Потому нам и непонятно, как мы могли понимать предшествующее, то есть непостижимой является не история - непостижимы мы сами.

  (продолжнение здесь http://pergam-club.ru/book/6091 )

                                                                     * * *

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img15.imageshack.us/img15/2723/kersnovskayacamp.jpg
http://img529.imageshack.us/img529/4595/san4.jpg
http://img529.imageshack.us/img529/8872/holocausti.jpg
http://img529.imageshack.us/img529/1049/auschwitz.jpg
http://img248.imageshack.us/img248/2021/zdzisbeksin.jpg
http://img248.imageshack.us/img248/2026/goyafg5.jpg
http://img692.imageshack.us/img692/6395/daniil.jpg

Информация о произведении
Полное название: 
Несчастный двадцатый век
Дата создания: 
1995
История создания: 

Выступление в гамбургском «Schauspielhaus»