Ненужный интеллигент (окончание)

Но одновременно сей факт изобличает и главное качество тоталитарного мира: это мир преступный, и изображать его можно только лишь как преступный мир. Впрочем, так получается слишком просто. Но пока не до подробностей, как сказал бы Митя Карамазов. Людей интересует вовсе не то, как можно изобразить этот мир, их интересует, как можно в нем жить. Идеологизированная власть вкупе с тоталитаризмом быстро убеждает своих подданных, что их закрытый мир есть единственно возможное жизненное пространство, а посему самое лучшее для них обустраиваться в нем надолго. Можно ли судить человека лишь за то, что он хочет жить? С другой стороны, приходится принять предварительные условия такой жизни и принять вытекающие из этого последствия. Ну, а это, так сказать, в полной мере можно переложить на подсознательные процессы. Прежде всего не нужно видеть мир таким, каков он есть: если мы сдружились с идеологией, это в определенном смысле успокаивает, ибо доказывает, что сделать что-либо мы бессильны. В конце концов пресловутая «независимо от нас существующая объективная действительность» такой наркотик, который быстро выветривает из нашей памяти тот факт, что мы получили свою жизнь не от диктатуры и отчитываться за эту свою жизнь должны не перед тайной полицией, а по крайней мере перед самими собой. То, что мы являемся участниками великого плана, в некотором роде возмещает нам полное отсутствие человеческой солидарности, и со временем мы можем даже почувствовать себя членами некоего клана, банды, говорящими на особом тайном языке. Нас не понимают? Тем лучше. У нас имеется язык и для дальнего непонятливого внешнего мира: этот язык сплачивает нас в некое единство, но и внешний мир понимает его отлично: ненависть и агрессия.

Не стану продолжать, ибо все, что вы слышите от меня, прекрасно вам известно. Мне просто хотелось бы мотивировать то, что я сказал в самом начале: я не чувствую себя тем человеком, которому надлежит высказываться здесь об актуальных проблемах интеллигенции. В сущности я никогда не отождествлял себя с интеллигенцией, больше того, делал все, чтобы отделить себя от нее. Я изобретал всяческие формулировки, например: интеллигент это такой человек, который рефлектирует по поводу самых разных вещей, тогда как художник создает их. Конечно, это утверждение весьма уязвимо, ведь рефлексия тоже может быть необходимой и жизненно важной, и она же может создавать абсолютно фальшивые, искусственные и неаутентичные вещи. Теперь я, пожалуй, даже склонен признать: мое самоотстранение тоже лишь одна из форм интеллигентского поведения, которое и выражается именно в своем негативизме. Но в ту минуту, примерно тридцатипятилетней давности, когда мои писательские намерения с мучительной отчетливостью, но при этом уже как неотвратимый план жизни формировались во мне, я понял, что тем самым я вышел из круга действующей, пусть так и сяк, легально и нелегально, но все же как-то действующей интеллигенции и выбрал добровольное духовное изгнание. В мире «от нас независимой объективной реальности» - я уже упоминал эту материалистическую аксиому, - где так многие вообще утеряли простое чувство реальности, я пришел к выводу, что существует лишь одна реальность: я сам, - и что из этой единственной реальности я должен создать свой единственный мир. В результате я не мог принять многое из того, что другие - тем я отнюдь никого не осуждаю, - все же находили приемлемым. Ведь и самый цвет интеллигенции отвергал этот мир, но отвергал не обязательно во имя трансцендентального. С другой стороны, реальной надеждой многим представлялась реформа, и это породило альтернативу «изнутри или снаружи», то есть «с ними или против них». Как я уже сказал, в противоположность подавляющему большинству, меня интересовало не то, как можно жить в этом мире, а то, как можно его отобразить. И художественное мировосприятие показало этот тоталитарный мир точь-в-точь таким же, как и обыкновенный человеческий опыт: мир этот должен быть отвергнут. Таким образом, для меня не стоял вопрос: с ним или против него; мой ответ был однозначен: ни с ним, ни против - вне его.
Возможно, эта позиция будет сочтена надменной. Возможно, в моих словах обнаружат некую неприязнь к интеллигенции вообще. Но позвольте прежде всего подчеркнуть: я говорю здесь все время об определенном типе интеллигенции. Я называю этот тип идеологизированной интеллигенцией, потому что ее образ мышления, правила поведения и образ действий - вообще: все ее духовное существование и даже просто сама экзистенция пронизаны и предписаны той идеологией, которая ограничивает жизнь сугубо материальном миром. В каких бы она ни находилась отношениях с властью, которая ее содержит, - все равно она связана с этой властью, и вне этого закрытого режима ее существование ничем не оправдано; словом, такого интеллигента я мог бы назвать завербованным властью. И не будем отрицать: мир закрытого общества, идеологического тоталитаризма есть explicite  мир интеллигенции. Кто не хочет с ней смешиваться, тому следует ясно видеть, что именно коренным образом отделяет его от идеологизированного - независимо от того, какова эта идеология, - мира, и это необходимо потому, что его долг беречь и хранить язык, на котором жертва все-таки еще может выражать свои страдания и формулировать свои мечты. Но в настоящее время это становится все труднее, ибо попросту не к кому обращаться. Когда-то человек был творением Божьим, с трагической судьбой, нуждающимся в спасении созданием. Идеологический тоталитаризм сначала согнал, сбил эти одинокие существа в толпу, потом запер их в стенах закрытого государственного строя, наконец, превратил в бездушные винтики своего механизма. И теперь человеку уже не требуется спасения, поскольку он не несет за себя ответственности. Идеология лишила его собственного его космоса, одиночества, трагического пространства человеческой судьбы. Она втиснула его в рамки предначертанного существования, где судьба его определяется происхождением, расовой или классовой принадлежностью. Вместе с собственной судьбой человека лишили реальности его жизни, иными словами попросту ощущения жизни. Мы растерянно останавливаемся перед возможными в тотальном государстве преступлениями, хотя нужно всего лишь измерить, до какой степени место нравственной жизни и силы воображения человека занял новый категорический императив: тотальная идеология. Задача искусства - противопоставить идеологии человеческий язык; вернуть человеку силу воображения, а также напомнить о его происхождении, истинном положении и о судьбе человеческой вообще. Из чего следует: выбор художника может быть только радикальным выбором.
Меня могут упрекнуть в том, что я поднимаю вопросы, потерявшие актуальность, ведь тоталитаризм потерпел крах во всей Европе, порабощенная интеллигенция вновь получила свободу, возможность активной деятельности. В эйфории великих надежд 1991 года мы и правда видели это именно так, хотели так видеть. Однако нескольких лет, минувших с тех пор, было достаточно, чтобы интеллигенция - и здесь я опять говорю о ненужных интеллигентах, вскормленных в питательной среде тоталитаризма, - соизмерила свои потери. Давайте смотреть на вещи прямо: с крахом закрытого общества значительный слой интеллигенции не освободился, а наоборот - лишился своего мира. Великую драму свободы, режиссерами и дирижерами которой эти интеллигенты пытались стать, они в конце концов пережили как катастрофу. И между этими дважды смененными идеологическими очками они, вероятно, впервые увидели действительность такой, как она есть, а именно - осознали, что оказались никому не нужными. Интеллигенция, которая в совершенстве ориентировалась во властных лабиринтах закрытого общества, теперь очутилась вдруг лицом к лицу со свободой и обнаружила, что она для них слишком просторна, чтобы найти в ней себе место. Эта интеллигенция, научившаяся сотрудничать с тайной полицией и при этом знаками, спрятав за спиною пальцы, продолжать общаться со своим обожаемым народом; она, научившаяся читать между строк и пророчествовать на эзоповом языке, теперь обнаружила, что пророчество отнюдь не самый ходовой товар на огромном европейском рынке.
Что же было ей делать с собою? Тот, кто хоть когда- нибудь заигрывал с властью или хотя бы добровольно согласился быть игрушкой в ее руках, никогда уже не способен думать, мечтать, говорить и ораторствовать о чем-либо ином, кроме как о власти. Мы ничего не поймем, если просто отнесем это на счет искусственных приемов политологии, и мы не прочувствуем собственными нервами весь страх, весь доходящий чуть ли не до патологии и постоянно возрастающий ужас ненужного интеллигента. Он весь во власти издавна укоренившихся в нем психозов: клаустрофобии, ксенофобии, параноической мании преследования - всего того, что, можно сказать, естественным образом развила в нем тоталитарная власть и связанные с этим компромиссы. А тут ко всему добавляется еще и внезапное расширение пространства, чувство покинутости, полного одиночества. Все против него в заговоре; его нация, его класс гибнут - он, только он один знает спасительное слово, но его никто не слушает. И в довершение всего оспаривают его неопровержимые привилегии, его исключительные права. Его страну распродают, играют на руку иностранцам, больше того, власть уже в руках иностранцев. Понятие «чужак, иностранец» играет особо важную роль в мире его представлений, ведь он сам стал чужаком в принципиально новой ситуации, специфика которой в том и состоит, что требует от него просто-напросто рациональных ответов и конкретных действий. Он, ненужный интеллигент, к этому не подготовлен, он привык, чтобы любой требующий спешного разрешения вопрос разрубался секачом мясника.
По-моему, я подошел к концу того, что собирался сказать. Я хотел обрисовать, пусть с огрехами и пробелами, некий тип - тип, в котором олицетворен для меня кризис нашей эпохи, огромный вопрос, который мучит всех нас. Вопрос этот так прост, каким только и может быть действительно важный, жизненно важный вопрос. Вот он: индивидуум или толпа? закрытое общество или открытая демократия? тоталитаризм или свобода? - В конечном счете: жизнь или смерть. Похоже, сегодня это вопрос мирового масштаба. Я уже говорил как-то, при других обстоятельствах: в нашем модернистском - или постмодернистском - мире границы пролегают не столько между этносами, нациями, религиями, сколько между мировоззрениями, поведением человека в мире, между разумом и фанатизмом, терпимостью и истерией, созидательностью и опустошительной жаждой власти. Я не утверждаю, что этот вопрос не имеет глубоких исторических корней, но все-таки ответ, по-моему, остается открытым, и не в меньшей степени отражает истинную жизнеспособность, умение выжить и сохраниться, чем исторические детерминанты.