Ненужный интеллигент

Средняя оценка: 7 (2 votes)
Полное имя автора: 
Имре Кертес

О своеобразном привилегированном классе писцов, взращенных тоталитарными диктатурами, их симбиотическими отношениями с этими диктатурами, тайными притязаниями на духовное лидерство, самодовольством причастных к власти, внутренней пустотой, фобиями и непременной идеологической ангажированностью, в которой они находят убежище от свободы. Все более актуально.

                                                           * * *

 

Боюсь, что моя лекция навряд ли будет в полной мере соответствовать теме конференции, пробуждающей, на мой взгляд, чрезмерно позитивные надежды: «Интеллигенция в Европе - в частности, венгры и немцы» («Intellektuelle in Europa - zum Beispiel Ungarn und Deutsche»). Да и нельзя, в сущности, от меня ожидать, что я с объективной эрудицией социолога проанализирую здесь положение интеллигенции на данный момент, ее актуальные проблемы или - по-видимому, это в особенности должно интересовать почтенную публику, - с какими чувствами, с какими ожиданиями и, одновременно, тревогами наблюдает венгерская интеллигенция за воссоединением Германии и вытекающими отсюда последствиями. Замечу лишь к слову, что, по моим впечатлениям, преобладающая часть венгерской интеллигенции событие это, мягко говоря, еще отнюдь не оценила соответственно его весу и значению, просто по той лишь причине, что занята другим, и, главным образом, самою собой.
Вторая рекомендация, которая была мне предложена как стержень, направление моей лекции, звучит так: какую роль сыграла венгерская интеллигенция в подготовке перемен - или, как говорят у нас: в смене режима? Хотя я и не располагаю соответствующим научным аппаратом, чтобы мой ответ на этот вопрос удовлетворил все пожелания, однако же не считаю легкомысленным следующее заявление: она сыграла чрезвычайно важную роль. Но только вопрос этот, как любая палка, имеет два конца, и не моя вина, если так уж я устроен, что вижу оба конца одновременно. Когда я спрашиваю, какова была роль интеллигенции в смене режима, у меня тотчас возникает другой вопрос: какова была роль интеллигенции в установлении и поддержании этого самого режима? И этот вопрос еще настойчивей, чем первый, маячит у меня перед глазами, потому что в моем поколении, например, не редкостью был такой интеллигент, который в течение единственной своей жизни исполнил обе эти прямо противоположные роли: сделал все возможное для утверждения режима, в свержении которого несколько десятилетий спустя сыграл действительно выдающуюся роль.

Итак, как видите, вряд ли можно ожидать от меня научного подхода к данному вопросу. Научный взгляд на вещи требует определенной беспристрастности, коей я не обладаю. Я писатель, мой образ видения мира зависит от настроения, от всяческих причуд, он то ироничен, то трагичен, всегда субъективен и ценит личный опыт куда больше любой научной беспристрастности. И все же существует такого типа беспристрастность - и я испытываю искушение именно ее открыто назвать характерной для нашей эпохи, - которая вообще не принимает во внимание жизненный опыт и даже словно бы не подозревает о его существовании. Уверяю вас, причиной исторических преступлений нашего века в значительной степени является эта абсолютная абстракция, эта почти патологическая злобность мышления и сопутствующее ему полное отсутствие воображения.
Нo я, кажется, слишком удалился от нашей темы. С другой стороны, это же факт, что опыт, прежде всего жизненный опыт, иначе говоря, то, на чем строит свою жизнь индивид, стал вызывать подозрение. Подверглась сомнению самая ценность личности, и не только со стороны общества - уже и сам индивид сомневается в том бесценном даре, который получил вместе с рождением: а именно, что он - личность. Об этом кризисе Витгенштейн говорит так: «Культура - это как бы единая большая организация, указывающая каждому, кто к ней принадлежит, его место, где он может работать в духе целого, а его сила может с полным правом измеряться его вкладом в смысл этого целого. Во времена же некультуры силы распыляются, и мощь личности тратится на преодоление противоположно действующих сил, сопротивления трения». Витгенштейн отчетливо видит великую дилемму потерявшей ориентиры интеллигенции нашего времени, которая, за отсутствием Бога, культуры, то есть истинно Целого, хочет создать некое искусственное псевдоцелое, она убеждена в необходимости перманентного коренного преобразования, ради чего ей непременно нужно видеть мир поддающимся перестройке, иными словами чем-то простым и легко управляемым. Против этого восстает только человеческий опыт, следовательно нужно прежде всего именно опыт убрать со своей дороги. Такого теоретика-интеллигента опыт лишь раздражает, ибо постоянно выскальзывает из рук и нагромождает неожиданные препятствия осуществлению великих целей. Опыт для него - это прячущееся в темных закоулках, загадочное сопротивление, неуловимый демонический дух, который необходимо победить любой ценой, вырвать с корнем. А для этого применяется хорошо известное, во все времена применявшееся средство - идеология.
Я не случайно ставлю в центр моих рассуждений эту антагонистическую пару - опыт и идеологию. Ведь, так или иначе, речь идет о действительности, которую опыт желает признать, идеология - ею управлять, искусство - ее отображать. Однако положение писателя, оказавшегося между опытом и идеологией, как между молотом и наковальней, представляется безнадежным - по крайней мере, до тех пор, пока он не сделает собственный радикальный выбор. Но действительно тяжелым его положение становится как раз в том случае, если этот радикальный выбор ставит его на сторону опыта: тщетны будут его усилия так или эдак повернуть, приладить свой материал, все равно вместо реальной жизни он видит только схемы, структуры, в которых исчезает материя, самый предмет изображения: человек. Присутствующим здесь моим друзьям-писателям я, разумеется, не сообщаю ничего нового - когда им самим приходилось искать и как-то формировать свой материал, они тоже испытывали эту парализующую всякое вдохновение дурноту.
Такое открытие легко вышибает человека из душевного равновесия. Он снова и снова отчаянно бросается писать, но не в состоянии избавиться от ощущения потери. Сперва ему кажется - что-то не так в самом материале, но вскоре он приходит к мысли, что ошибку надо искать в себе самом: просто он смотрит на вещи под ложным углом, - и это подталкивает его заняться самоанализом. Мало-помалу он признает, что мыслит по принуждению и что это принудительное мышление навязывается ему по большей части извне. Он признает, что живет в обществе идеологизированном. И стремление к чистым образам будет побуждать его вырваться из мира непрерывно лишь самих себя отражающих перспектив, и он вновь окажется лицом к лицу с землей, небом и судьбой человека.
Но путь к этому - тяжелый путь, и тот, кто готов вступить на него, заплатит за это жестокую цену. Особенность человека состоит в том, что он любит обустроиться по-домашнему в данном ему мире. Он приручает к себе вещи и понятия так же, как приручает домашних животных. Главное же в том, чтобы найти опору, ухватиться за нечто такое, что помогло бы забыть о своем одиночестве и тленности. Для этой цели идеология, если он согласен па компромисс, предоставляет ему целый мир. Правда, мир этот искусственный, но зато охраняет его от величайшей из всех подстерегающих человека опасностей: от свободы. Не знаю, кто первым употребил выражение «закрытое общество», но вряд ли возможно более точно охарактеризовать тот мир, который, при своей относительности, воображает себя абсолютной и единственной реальностью. Решаясь из него выйти, человек теряет свой дом. Теряет то место, где может спрятаться, укрыться, теряет окруженное колючей проволокой надежное пристанище. Он, пусть даже в чисто символическом смысле, отправляется в путь, не ведая, куда этот путь ведет, и только одно зная наверное: путь этот уводит все дальше от любых возможных пристанищ и спасительных укрытий.
Есть люди, которым этот шаг дается легче: вкус, отвращение, неистребимая ясность видения, накопленный опыт внезапно и почти поневоле заставляют их тронуться впуть. Хотя даже тот, кому в 14 лет довелось видеть непрерывно урчащую, булькающую машину смерти, ее бесновато чавкающую рожу в Освенциме, - даже он может быть подкуплен. Я никогда не забуду потрясающий миг сомнения, который впервые единым рывком лишил меня ощущения безопасности. Мне было что-то около семнадцати лет, я как раз наслаждался мимолетной паузой между развалом нацистского концлагеря и воцарением сталинского тоталитаризма. В ту пору я, можно сказать, естественным образом сочувствовал левым идеям. Читал как раз одну умную и хорошо написанную книгу, которая между двумя створками холщовой обложки с покоряющей убедительностью раз и навсегда раскрыла и разрешила для меня сущность мира. Больше не нужно было задумываться над многокрасочностью явлений жизни, поскольку стало совершенно очевидно, что миром движет единственная пружина, и называется она - классовая борьба. Я ощущал радостное спокойствие, чувство душевной умиротворенности. Однако тотчас же досадная мысль испортила мне настроение: ведь появлению этой книги предшествовали тысячелетия письменной культуры! Возможно ли, - спрашивал я себя, - чтобы в течение многих тысячелетий все знаменитые писатели и философы попросту заблуждались? И вероятно ли, чтобы во все последующие тысячелетия уже нельзя будет придумать что-то новое и человеку останется только долбить общеизвестные истины?
Признаемся: закрытый мир мышления имеет свою притягательную силу, и для того чтобы захотеть оторваться от него - особенно, если этот отрыв сопровождается еще и физическими опасностями, - одних лишь сомнений не всегда достаточно. Но что делать художнику, которому, уже ввиду самих особенностей художественности, необходимо работать с прочным материалом? Уже одно это, если ничто другое, рано или поздно потребует от него обратится лицом к реальности окружающего его мира. И будучи к этому принужденным, он непременно увидит в мучительном приближении ту реальность, чьи сопротивляющиеся преходящести формы он стремится отобразить. Он будет вынужден прийти к выводу, что эта действительность не подходит для его целей - ни для художественного воплощения, ни для художественного восприятия, - не подходит, помимо иных, самых разных причин, потому, что мир этот скорее кошмарный сон, чем действительность. Ценности ее фальшивы, понятия непостижимы, существование навязано силой, и сама его продолжительность есть производное тайных взаимоотношений властных структур; и покуда она тотально господствует над жизнью, в ней нет ничего жизненного. Собственно говоря, идеологический тоталитаризм самый тяжкий удар направляет на творческие силы, а с другой стороны, именно творческие силы освещают, полнее всего раскрывают его нелепую сущность. На самом деле я не знаю такого подлинно достоверного и значительного произведения, в тоталитаризме свастики или серпа-молота зачатого либо о нем повествующего, которое изображало бы этот мир извне не с точки зрения его абсурдности, а изнутри - не с точки зрения жертвы. Ибо лишь эти две позиции: отвергающая его антиутопия, с одной стороны, а с другой, утопия, питающаяся человеческими жертвами, - и являются тем, что преступает границы замкнутого мира тоталитаризма и связывает этот безгласный и окостеневший мир с извечным миром человека.

  (окончание здесь http://pergam-club.ru/book/6069 )

                                                                      * * *

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img52.imageshack.us/img52/752/22174702.jpg
http://img52.imageshack.us/img52/9633/220905.jpg
http://img52.imageshack.us/img52/7482/drawv.jpg

Информация о произведении
Полное название: 
Ненужный интеллигент
Дата создания: 
1993
История создания: 

Лекция в Евангелической академии в Тутцинге

Ответ: Ненужный интеллигент

Сложное впечатление. Читаешь отдельные куски, и думаешь, что вот-вот произойдет прорыв в живую мысль, что он уже произошел, и надо сделать следующий шаг, но все скатывается обратно в черно-белую идеологию. Пусть даже это идеология "против всех".

Ответ: Ненужный интеллигент

с аватаркой!)