Как писать историю литературы

Средняя оценка: 7.8 (5 votes)
Полное имя автора: 
Михаил Леонович Гаспаров

КАК ПИСАТЬ ИСТОРИЮ ЛИТЕРАТУРЫ
На вопрос “как писать историю русской литературы?” мне сразу захотелось ответить: а ее никак писать не надо, потому что сейчас мы ее хорошо не напишем: нет материала. Такая точка зрения бурбона-нигилиста была бы в серьезной дискуссии неуместна, и я хотел промолчать.

Потом я вспомнил, что сам написал часть истории русской литературы — книжку “Очерк истории русского стиха” и, стало быть, обязан поделиться опытом. Удачная она получилась или нет, но, что это была действительно связная история предмета за 300 лет, кажется, никто не сомневался. Как она была сделана? Описаны раздельно четыре уровня — метрика, ритмика, рифма, строфика; потом соположены параллельно; и тотчас сами сложились в 6 больших и 18 малых периодов. В каждом периоде каждый уровень обнаруживал тенденцию то к упрощению, то к усложнению, каждая реализовалась по-своему, друг друга они то подкрепляли, то, наоборот, умеряли. Вся эта поэтика стиха всякий раз перекликалась со смутно представляемой поэтикой жанров и направлений.

У меня не было и нет никаких сомнений, что и эту смутность можно прояснить, охватив исследованием и не-стиховые уровни: язык и стиль; образы, мотивы, сюжеты; эмоции и идеи; и те формы, в которых все это сосуществует, то есть жанры. Охватить исследованием — это значит сделать то же, что я и мои работящие предшественники сделали со стихом: выделить существенные явления, подсчитать, систематизировать и обобщить. Чтобы мы могли сказать: такой-то подбор стиховых форм; такой-то процент славянизмов или, наоборот, вульгаризмов и варваризмов; такая-то насыщенность метафорами и метонимиями такого-то строения; настолько-то предпочитаемые персонажи таких-то социальных и психологических типов; такие-то варианты сюжета; такие-то пропорции описания, повествования, диалогов, авторских отступлений; такие-то признаки торжественного, сурового, нежного или насмешливого отношения к предмету в таких-то пропорциях, с такой-то степенью прямоты или прикровенности авторской позиции — вот признаки такого-то жанра в такой-то период; и среди них такие-то признаки усиливаются, а такие-то ослабевают по мере движения от начала к концу периода, у писателей таких-то поколений и направлений, под вероятным влиянием таких-то и таких-то смежных жанров, благодаря авторитету таких-то и таких-то авторов. И все это должно быть определено для всех жанров и всех эпох.

О программе такого рода очень легко сказать: это неосуществимо. Но уверяю, если бы я перечислил все, что нужно было подсчитать, чтобы написать обоснованную историю русского стиха, всякий тоже сказал бы: это неосуществимо. Однако стиховеды, и не столь уж многочисленные, это сделали. А сейчас, с компьютерными средствами, такие вещи делаются в несколько раз быстрее: спросите у лингвистов. Нужно только одно: быть уверенным в том, что это необходимо.

Все предположенное — это, конечно, еще не история русской литературы. Но без этой каторжной описи не существует никакая другая история литературы, потому что в ней, в этой описи, — вся специфика литературного материала. Без нее история литературы будет, как и до сих пор была, лишь временно исполняющей обязанности истории литературы — филиалом истории идей, настроений, вкусов и всего прочего, что скучно перечислять. Мы прошли структурализм и знаем, что главное — это не элементы, а отношения, что тургеневский роман существует не сам по себе, а лишь на фоне не-тургеневского романа. Но пока мы не можем определить, из чего состоит тургеневский роман, мы не можем и соотнести его с чем бы то ни было.

Кажется, есть такая типология, в которой ученые делятся на “эрудитов” и “проблемщиков”. Конечно, историю литературы пишут “проблемщики”. Но написанные ими истории литературы бывают тем долговечнее, чем толще под ними фундамент, заложенный “эрудитами”. Да, история литературы есть одна из форм нашего осознания собственного мышления в рамках нынешней научной парадигмы и так далее. Но прежде всего она все-таки есть средство систематизации наших разрозненных знаний о литературе. А этих знаний у нас мало — немногим больше, чем при Овсянико-Куликовском. Поэтому и история литературы, по этим знаниям написанная, со сколь угодно новыми методами и точками зрения, будет не лучше, чем под редакцией Овсянико-Куликовского.

Конечно, я преувеличиваю. По отдельным жанрам мы стали знать больше. И по элегии, и по идиллии, и даже, наверное, по роману. Но вспомним все, что мы об этом читали: они описаны по верхушкам. Элегия — это Жуковский, Батюшков, Пушкин, Баратынский, в исключительном случае — Тепляков. Возможна монография о Марлинском, но он в ней будет таким же отдельно стоящим монументом, как Пушкин. Это не история литературы, а история писателей. Когда стиховеду нужно определить индивидуальность стиха, скажем, Огарева, он пишет: “по сравнению со средними показателями периода...”, и индивидуальность готова. Для стиля и образного строя никаких средних показателей мы не имеем, сравнивать не с чем. Единственное наглядное исключение — жанр байронической поэмы. Благодаря книге Жирмунского “Байрон и Пушкин” русская байроническая поэма как была, так и осталась единственным жанром, описанным с той подробностью, которая нужна, чтобы писать историю литературы. Чем обсуждать проблемы историко-литературной целокупности, я бы сейчас охотней отметил

80-летний юбилей этой книги Жирмунского.

Ломоносов и Сумароков — историко-литературные герои первой величины, но, когда мне нужно было писать об их одах, все подсчеты тем, мотивов и их композиционных сочетаний мне пришлось делать впервые. Уважать факты и собирать факты у нас умеют, нашим архивистам и библиографам можно только низко поклониться. Но метафоры и мотивы у нас как-то не принято считать фактами, и научная поэтика остается в очень досадном пренебрежении. В.С. Баевский в Смоленске уже двадцать лет как выработал технику всестороннего описания стихотворений по количественным признакам, но о совершенствовании этой методики никто не думал и не думает. (Впрочем, само уважение к фактам тоже периодически бывает под угрозой. Часть филологов увлекается философскими интересами; а философу достаточно спросить: “а почему вы считаете то-то и то-то фактами?” — чтобы парализовать любую науку. Да, наука должна сознавать, что именно она считает своими аксиомами, но почему она так считает, — пусть за нее объясняют сами философы.)

Конечно, в книге об истории литературы эти бесконечные подсчеты не будут красоваться на виду, а прячутся в примечания, в приложения, в библиографические ссылки. В текст пойдут выводы и обобщения. А вокруг этих выводов и обобщений по основной части литературы, по поэтике, будет все, что относится к бытованию и окружению литературы и что редко включалось в традиционную историю литературы.

Во-первых, это литературное производство: социальный статус писателя, средства к его существованию, литературная среда с салонами и редакциями, создание и формы проявления литературной репутации. Этим историки литературы интересовались издавна и только почему-то избегали включать это в общие истории литературы.

Во-вторых, это литературное потребление: типы изданий, тиражи, книгопродажа, библиотеки, расслоение читателей (литература крестьянская, детская, дамская), — чтобы помнить, что “Битву русских с кабардинцами” читали больше, чем Толстого, а о Блоке подавляющее большинство читателей вообще не слышали. Что история литературы — это история не только экспериментальной лаборатории литературных форм и идей, но и их серийного производства и потребления; история не только новаторства, но и история традиционализма. На эти темы, к счастью, мы сейчас знаем больше, чем 50 лет назад.

В-третьих же, давно уже стало необходимым расширение обычного историко-литературного поля зрения по крайней мере в двух направлениях: географическом и историческом.

Одно — это включение переводной литературы. О ней обычно по необходимости упоминают, говоря о русском средневековье, а потом забывают. А она питала читателей всех эпох, выгодно и невыгодно оттеняла каждый шаг оригинальной литературы, служила связующим фильтром между русской и мировой литературой. В ней тоже были узкий пласт элитарной литературы и широкий — массовой, и как они взаимодействовали даже на свежей памяти во время переводного половодья 1920-х и 1990-х гг., никто еще не рассматривал.

Второе же и самое важное — это включение литературы предыдущих эпох. Разделы про писательские Nachleben, “Пушкин в веках”, традиционно присутствуют в истории литературы, но обычно как довески к главам о Пушкине, а они должны быть довесками к главам о веках. То, что думали о Пушкине при Писареве, при Гершензоне, при Сталине и при нас с вами, очень мало говорит о Пушкине и очень много об этих наших эпохах, там и место для такого разговора. Соответственно, то, что думаем о Пушкине мы, встанет в один ряд не с Пушкиным, а с Писаревым и не будет притворяться абсолютной истиной. А тот Пушкин, который будет описываться в разделе про 1799—

1837 гг. и который далек от нас, как Эсхил, меньше будет залапан нашими с ним эгоцентрическими диалогами. Я понимаю, что полностью отстраниться от своего предмета никакой ученый не может, но стремиться к этому он обязан, если он ученый. И конечно, речь идет не только об отдельных фигурах, таких, как Пушкин: вся русская литература XIX в. для 1910, 1930, 1950 и 2000 гг. состоит из очень разных имен и ценностей и в таком виде является частью литературного мира этих лет.

Это тоже очень трудные задачи, но мне кажется, что мы готовы к ним все-таки больше, чем к описанию истории поэтики.

Конечно, есть и обратная связь. История литературы, которую мы или кто-то другой напишет по высказываемым в этой дискуссии идеям, сразу выявит много новых пробелов в наших знаниях и даст толчок, чтобы их заполнить. Но ведь о многих старых пробелах мы и так знаем, а почему-то не спешим их заполнять.

Наша филология вместе со всей русской культурой развивалась ускоренно, прыгая через ступеньку, и неизбежно пропустила многое, что для филологии обычно считается саморазумеющимся. Позитивистический академизм у нас успел до революции сложиться разве что в фольклористике и древнерусистике. Кто внедрил бы его сейчас в изучение новой и новейшей литературы — тот мог бы в нынешней ситуации считаться самым революционным модернистом. Если говорить о “других историях литературы”, то эта нулевая степень истории литературы могла бы у нас считаться самой-самой “другой”.

Особенно это интересно для новейшей литературы. Советская литература кончилась, наступило время инвентаризовать ее наследие. К ней можно относиться без гнева и пристрастия. Больше того, классическая литература тем временем тоже кончилась. В газетном интервью известный актер признается, что впервые прочитал “Трех сестер”, только когда пришлось в них играть, и интервьюер относится к этому с полным пониманием: “не всем же быть чеховедами”. Мы не заметили, как Чехов стал существовать для чеховедов, Пушкин для пушкиноведов, а все они вместе отодвинулись к дальнему горизонту общественного сознания, к Ломоносову и “Слову о полку Игореве”, которых нужно знать понаслышке, но незачем читать. Вот в такой перспективе и должна их хоронить новая история русской литературы. Отстраниться от прошлого, ставшего мертвым, — значит облегчить работу тем, кто делает новое. Не нужно бояться, что они об этом прошлом забудут: оглядываться на экзотичное плодотворнее, чем оглядываться на надоевшее.

В русском формализме было два новаторских подхода к литературе: в Петербурге ОПОЯЗ переносил на классиков опыт современности, и классики изощрялись в новаторстве, как футуристы, а в Москве в ГАХНе Б.И. Ярхо смотрел на современность с опытом фольклориста и медиевиста, и реализм-натурализм для него оказывался аналогом гробианства XVI в. Все мы знаем, как много нового дал нам увидеть первый, оживляющий подход к литературе (“как Пушкин помогает нам понять Сорокина и Проханова?”); но не меньше полезного может дать и второй, омертвляющий подход к литературе. В сказках живая вода действует только после мертвой. Или, говоря менее обидными словами: пока литература жила, история литературы была историей новаторства (даже если Пыпин и Шкловский понимали новаторство по-разному), когда литература умерла, история литературы становится историей традиционализма. Это тоже нужно.

А история литературы, изготовленная не как средство систематизации наших знаний, а как средство нашего духовного самоутверждения, пусть будет какая угодно. Такие истории читаются от моды до моды.

 

Информация о произведении
Полное название: 
Как писать историю литературы
История создания: 

Статья опубликована в "Новом литературном обозрении" - 2003 г., № 59.
Впервые она была представлена вниманию публики в качестве доклада на тыняновских чтениях в августе 2002 года. Самого Гаспарова в это время в Резекне не было - его письмо во второй день чтений в ходе дискусии "Как писать сторию литературы" прочел О. Ронен.
В сети доклад можно найти Журнальном зале, на сайтах Лингвотек, Classes.RU, Русский филологический портал.
О дискуссии в целом можно почитать здесь и здесь.

Ответ: Как писать историю литературы

Да, все верно! Акцент на поэтике - замечателен. Ее понимание и восприятие - и есть та живая вода, которая воскресит умерших классиков, имхо. А так - сколько ни тверди, что кто-то велик, а кто-то - посредственность, кто-то - факт истории литературы, а кто-то - лишь факт исторической эпохи (родился, жил, писал, умер), это будет только вопросом вкусовщины, но не вкуса и тем паче - не науки.

Ответ: Как писать историю литературы

Вот этоинтересный подход :) И действительно научный.
Вот бы еще дожить до того времени когда такая "история литературы" выйдет...

Ответ: Как писать историю литературы

Боюсь, до этого мы уже не доживем :)) Потому что подход как был предложен, так и заглох, судя по темам научных работ, которые заявляются сейчас на той же "Планете диссертаций". А на кустарном уровне одному-двум людям это за всю жизнь сделать не под силу!

Ну да...Хотя
Ну да...
Хотя вспоминаются фантлабовские "лингвопрофили". Это конечно не то, о может еще кто-то нчнет имерять гармонию алгеборой, так как это Гаспаров предложил.
Ну а уже имея цифры писать историю литературы попроще будет.
Ответ: Как писать историю литературы

Ну я меряла - и что? :)) Одного Гумилева промерила, да и то только по одной семантической категории! А есть еще чисто грамматические (как это делал сам Гаспаров в работе о Кузмине)! А есть еще анализ тропики, о котором он и говорит здесь! И еще куча всего! Вы мне, межуд прочим, зря не верите, когда я вам об этом методе твержу. только я за вас считать не буду :))) Половина моих выводов о тексте базируется именно на нем в каждом случае!

Вы о "гнездах"?В
Вы о "гнездах"?
В подходе Гаспарова и в вашем есть существенные различия. Он предлагает промерить для статистики, для различения эпох и направлений. Вы же мне предлагали мерить качество книги. Хоошая она или плохая.
Ответ: Как писать историю литературы

А это вещи взаимосвязанные. Одна и та же информация может служить разным целям. Гаспаров же говорит об отношении поэтики конкретного текста к "среднему уровню эпохи" :)) В общем, конечно, когда признаки хорошего (хотя бы качественного, приблизительно художественного) текста для человека очевидны (а для Гаспарова как ученого и читателя они очевидны), использовать данную информацию для этой цели не нужно. Можно ставить уже более широкую, профессиональную задачу.
Но, согласитесь, если вы анализируете текст на тропику и не обнаруживаете там ни одного тропа или обнаруживаете только простейшие, существующие в бытовом языке, этот текст сложно назвать художественно ценным. Если вы анализируете богатство использования языковых средств, и обнаруживаете опять же только общеязыковые штампы - то же самое. В общем, соотносить поэтики можно только убедившись, что они поэтиками являются, и исключив из анализа и рассмотрения тексты, лишенные "поэтических" (в широком смысле - использования художественных средств) достоинств и богатств.
Так что предложение Гаспарова - это уже следующий уровень по отношению к начальному. Просто филологу этот уровень очевиден.

Пора, пора! рога

/если вы анализируете текст на тропику и не обнаруживаете там ни одного тропа или обнаруживаете только простейшие, существующие в бытовом языке, этот текст сложно назвать художественно ценным/
Есть такое грандиозное исключение из этого правила, что я не была бы столь категорична.
Пора, пора! рога трубят;
Псари в охотничьих уборах
Чем свет уж на конях сидят,
Борзые прыгают на сворах.
Выходит барин на крыльцо,
Всё, подбочась, обозревает;
Его довольное лицо
Приятной важностью сияет.
Чекмень затянутый на нем,
Турецкой нож за кушаком,
За пазухой во фляжке ром,
И рог на бронзовой цепочке.
В ночном чепце, в одном платочке,
Глазами сонными жена
Сердито смотрит из окна
На сбор, на псарную тревогу...
Вот мужу подвели коня;
Он холку хвать и в стремя ногу,
Кричит жене: не жди меня!
И выезжает на дорогу.

Наталья Павловна сначала
Его внимательно читала,
Но скоро как-то развлеклась
Перед окном возникшей дракой
Козла с дворовою собакой
И ею тихо занялась.
Кругом мальчишки хохотали.
Меж тем печально, под окном,
Индейки с криком выступали
Вослед за мокрым петухом;
Три утки полоскались в луже;
Шла баба через грязный двор
Белье повесить на забор;
Погода становилась хуже:
Казалось, снег идти хотел...
Вдруг колокольчик зазвенел.

:)Тот "начальный
:)

Тот "начальный уровень" очень даже чреват ошибками. Поту что берется какое-то отдельное произведение, при чем вне своего времени и пространства и вне других признанных произведений.
Без статистики выводы делать дело неблагодарное.

Ответ: Как писать историю литературы

Шибзд, ну это для кого как :)) Я лично, когда вам что-то говорю, все эти вещи учитываю :) И этот самый "начальный уровень" как раз наукой филологией изучается постоянно.
Маматата, я привела только два примера (подхода). А их даже у Гаспарова навскидку названо значительно больше. тем паче - когда речь идет о поэзии. там вообще ритмика и метрика такую роль играют, что все остальное можно вообще исключить.

Ответ: Как писать историю литературы
Все равно, без статистики очень легко попасть впросак. Как вот совершенно случайно попали вы :)
Ответ: Как писать историю литературы

Я? В чем это? В том, что я назвала (для вас кстати, а не для мамататы :))) синтаксис и тропику и не назвала еще кучу параметров, из которых в конечном итоге складывается художественность текста? Вы хотите, чтобы я это сделала? Читать не утомитесь? :) Во-вторых, вы пропустили мой ответ Маматате: я в данном случае говорила о литературе в целом, подразумевая прозу (о стихах Гаспаров сказал достаточно). У стиха - своя специфика художественности, где ритм, метр, строфа определяют 90% результата, даже если на их фоне произносятся абсолютные банальности, или даже просто набор слов. :)
Конечно, статистика не лишняя, но поверьте, у начитанного человека багаж достаточно велик, чтобы с большой степенью приближения на восприятии определить уровень текста. Хотите считать - считайте!

Ответ: Как писать историю литературы

inkling wrote:
У стиха - своя специфика художественности, где ритм, метр, строфа определяют 90% результата, даже если на их фоне произносятся абсолютные банальности, или даже просто набор слов. :)

Точно!

Жабык wrote:

          Жабык

ЗагИн убИр, закАн укИн,
УкОлонной лунЕ
ЛепетовАли марьякИ,
КилИкуя втунЕ:

"ынАндо лИкнув, не шигАй -
ЖабЫк инда взопрЕл.
Не чуличАй, не буданАй,
Не аршинАй данЕл."

Но лИкнув, бой закИ не вал,
И вЫнув анерУ,
ЗагОну брал, зашину клАл,
РаспопшИв умерУ.

УркАл и снАл. И вдрУг - аврАл:
КуЮк буль-буль оглЫ -
ЖабЫк опрЕв залокотАл,
ЧувИкая падлЫ.

Раз два, раз два - куЮк хахА -
Жень-жень анЕрой бой.
ЖабЫк загИнув подыхАл,
И вЫю мын уллОй.

О бой! БоЮнчик! ЧуличОк!
Шапёр анЮ тебЯ!
И унарЕлый аршичОк -
ПобЕдою объЯт!

ЗагИн убИр, закАн укИн,
УкОлонной лунЕ
ЛепетовАли марьвякИ,
КилИкуя втунЕ.

:-)

---
Artificial Intelligence stands no chance against Natural Stupidity! 

Ответ: Как писать историю литературы

Маматата, отрывок чудесен, но если бы он составлял всю поэму, вряд ли бы вы сочли ее шедевром русской литературы и безусловной ее вершиной :)

inkling

inkling wrote:
Маматата, отрывок чудесен, но если бы он составлял всю поэму, вряд ли бы вы сочли ее шедевром русской литературы и безусловной ее вершиной :)

А я не утверждаю, что это безусловная вершина. Это просто шедевр. Именно этот отрывок.

Ответ: Как писать историю литературы

С этим не спорю. ) Но он шедевр еще и чисто по форме! От нее - изрядная доля очарования.
Zlogorek, вот именно! Если посмотреть на того же Хлебникова или обэриутов - это станет ясно видно!

Ответ: Как писать историю литературы

Так я же и не возражаю, а, наоборот, соглашательски подтверждаю.
Обэриутов - ну их...  к Толстому куда-нибудь.

А процитированный стишочек знают все! ;-)
Поосто в другом переводе... Кто-то, может, и в оригинале.

---
Artificial Intelligence stands no chance against Natural Stupidity! 

Ответ: Как писать историю литературы

Ну да :)) "Варкалось. Хливкие шорьки. Пырялись по наве..." Далее по тексту!