Время, когда мы ничего друг о друге не знали (окончание)

Полное имя автора: 
Петер Хандке

Пустынная площадь в ярком свете.
Одинокий лист бумаги падает свысока, наподобие летнего листочка.
Выстрел, и его отголоски, еще и еще.
Кто-то выходит на площадь в немыслимых очках, вроде того аппарата, на котором подбирают линзы в магазине оптики, проверяет, хорошо ли видно, снова уходит назад.
Где-нибудь в другом месте площадь переходит женщина с корзинкой ранних яблок, одно из которых она по дороге надкусывает.
Сторож — тот же самый или другой — на мгновение заворачивает на площадь, поливая ее из шланга.
Под водительством некой персоны с высоко поднятым зонтиком от солнца входит небольшая группа туристов, скорее даже — согбенные деревенские типы, в темных праздничных нарядах, в большинстве — преклонного возраста, все они разом останавливаются и, словно сраженные одним только обилием
света на площади, хором издают возглас изумления, который они затем, уходя, причем каждый — наклонившись и медленно поворачиваясь по кругу— повторяют с закрытыми ртами, издавая
мощное гудение на глазах у безмолвного гида и как бы для него.
И снова издалека навстречу друг другу идут мужчина и женщина, мужчина тотчас опускает голову, тогда как женщина высоко ее поднимает; перед тем как разминуться, он вдруг поднимает взгляд, глядя ей в лицо, она же секундой раньше как раз отвела глаза в сторону.
Две красотки — на сей раз это спортсменки-скороходы в соответствующих костюмах — характерным шагом в мгновение ока пересекают площадь.
Молодая современная деловая женщина, с прозрачным чемоданчиком, в котором просвечивает то да се, на ходу изучает досье, одновременно зажав в руке портативный телефон с выдвижной антенной, который вдруг выпадает у нее из рук, она тотчас в раздражении наклоняется, чтобы поднять его, а в
результате чемодан распахивается, вываливая все свое содержимое, она же, сердито и неловко собрав вещи, буквально на следующем шагу спотыкается, и на лице у нее появляется неопределенная улыбка, которая только усиливается при попытке на ходу заново углубиться в досье, а женщина теперь уже по-настоящему спотыкается и, на что-то налетев, чуть не падает, с криком боли и ярости, а ее улыбка в конце концов перерастает в громкий хохот.
Еще один путник со шляпой в одной руке и с книгой в другой, низко склонив голову, шагает своей дорогой, как вдруг выбегает новая пара бегунов, от топота которых вся площадгудит; обгоняя пешехода, они как бы берут его в клещи, вышибают из рук шляпу и книгу и, даже не обернувшись, быстро, скачками, исчезают из виду, а пешеход, церемонно сплюнув, ссутуливается, продолжает свой путь и, когда его неожиданно приветствует взмахом руки следующий бегун, столь же неожиданно машет рукой в ответ.
Меж тем как он дефилирует дальше, за спиной у него геодезист уже установил штатив со своим прибором, смотрит в визир, делает знаки своему невидимому партнеру по ту сторону площади, показывая то налево, то направо, потом поднимает большой палец, и вот уже исчезает с площади.
Какой-то старец, с допотопным ключом от ворот, мелькнул на окраине площади.
Точно так же мелькает затем какой-то мужчина, возможно, давешний японец; он плетется, опираясь на альпеншток, но тащит на закорках блондинку; юноша с большим листом то ли пальмы, то ли папоротника; двое-трое, которые на ходу пьют из походных фляжек; некто в образе Моисея, возвращающегося с горы Синай со скрижалями; еще кто-то в нерадивости своей посреди площади вытягивается по стойке «смирно», щелкает каблуками; небольшое общество в белых и черных праздничных нарядах, мало-помалу стряхивая по дороге рисовые зерна с волос и плеч; и снова красотка — поначалу ее видно только со спины, и вдруг она поворачивается прямо ко мне!
Так же внезапно прямо на середину площади вваливается толпа, танцуя сначала степ, под словно бы многоголосый визг, рев, вой, стон, ор и крик, и так мечется по сцене вдоль и поперек, пока не обнаруживается, что на сцене не множество существ и даже не двое борющихся друг с другом, а всего лишь одно-единственное, в агонии, которая потом наконец достигает своего апогея; клубок вытягивается, рассыпая по сторонам потерянные в агонии вещи, обувь.
Умирающего, вплоть до последних судорог, передразнивает увивающийся рядом площадной шут.
Тишина.
Вбегают двое, в белых халатах, с носилками: пара движений руками — и уже уносят вместе с пожитками.
Двое, вначале стоявшие поодаль, свидетели смерти, теперь обнимаются; набрасываются друг на друга; поспешая прочь, лезут друг на друга.
Потом через площадь не торопясь проходит развеселый, ничего не подозревающий прохожий.
Опустевшая площадь залита ярким светом. Снова по ней проносится шум, осенний шум.
Вот идет некий садовод с граблями в руках, держа их как скипетр, волоча за собой мешок, из которого сыплется сено.
Фрагмент цирковой труппы — зазывала, девушка с табличкой, объявляющей дальнейший номер, кто-то вроде жонглера, кто-то, похожий на клоуна, с маленькой обезьянкой на плече, и карлик — выписывают на площади петлю, будто на арене, на какоето время к ним присоединяется площадной шут, который идет с ними вместе, а через минуту вновь остается один и забывает о них.
И вновь по сцене гордо шествует красотка, следом за нею быстрым шагом еще одна, которая внезапно пускается наутек, наносит резкий удар по голове идущей впереди и удирает в переулок; первая, схватившись за голову, останавливается.
Пока она так стоит, на площадь выезжает, отталкиваясь лыжными палками, еще кто-то на роликовых коньках, мимоездом он вырывает у нее из рук сумочку, а красотка по инерции кружится на месте.
Затем, когда она снова замирает в полной неподвижности, мимо проходит некто с мольбертом, в черной островерхой шляпе и в костюме девятнадцатого века, а из переулка на мгновение высовывается кто-то в маске фавна, двое, встретившись, на ходу отфутболивают друг другу мяч, снова проходит старуха все с той же своей знакомой, но уже с сильно скрипящей тележкой для покупок, доверху набитой потрепанными пластиковыми сумками, в глубине сцены кто-то прыгает, будто Тарзан через по-
ляну, некто в халате, с мусорным ведром торопливо проходит по краю сцены; то один, то другой снова появляются на сцене — на пути к почтовому ящику.
Какой-то мужчина нарочно подкрадывается сзади к красотке и нежно закрывает ей руками глаза, после чего подхватывает ее сзади под колени и уносит с площади, причем она даже не глядит на него.
Она испускает глубокий вздох.
Мимо проходит человек, обнаженные руки которого по самые локти унизаны часами.
Двое или трое в тяжелой, темной зимней одежде, с чемоданами и сундуками, встречают двух-трех других, идущих налегке, в пестрых летних одеяниях.
Путь этим людям надолго преграждает маневрирующий электрокар на резиновых колесах — на нем двое в фуражках везут гроб, за которым, сложив руки на животе, будто участник похоронной процессии, семенит площадной шут; вслед за тем между обеими группами происходит короткий, как бы загодя подготовленный обмен одеждой и багажом, и каждая из них продолжает свой путь в прежнем направлении.
Тем временем откуда-то вынесло ветром вуаль, а следом за ней появилась молодая женщина в подвенечном платье, явно надетом лишь для примерки, она что-то ищет, находит, исчезает...
Во время всего этого хождения взад-вперед вокруг площади опять слышится топот бегущих детишек, сопровождаемый их возгласами, но на сей раз не слишком громкими.
Один проходит мимо другого, оба настороженно приостанавливаются, пристально смотрят друг другу в лицо, как будто узнают друг друга, затем понимают, что обознались, качают головой, расходятся в разные стороны, опять приостанавливаются, настороженно смотрят друг другу вслед, качая головой, уходят.
Как бы случайно, пока те двое еще находились в поле зрения, в другом месте шел своей дорогой, качая головой, третий человек, который, однако, замедляя шаг, мало-помалу переходит к кивкам, потом опять качает головой, потом вновь кивает, замедляя уже и то и другое, раз от разу все более выразительно, и так далее, но в конце концов все его кивки и качания головой перестают что-либо выражать. При этом он совершенно не обращал внимания на старика в богато расшитом восточном домашнем халате, который, простирая руку вперед, к свету, ведет через площадь оборванного, заскорузлого от грязи, еле передвигающего ноги юнца, который до этого, сделав шаг вперед, тотчас отступал назад; старик вышел ему навстречу как к блудному сыну; меж тем возникает еще и третий, в одежде батрака, с барашком на руках, и шагает впереди этой пары.
Как только все они скрываются в переулках, их начинает преследовать, водрузив очки на лоб, тыча пальцем во что-то вроде либретто, площадной то ли шут, то ли хозяин в роли их восторженного подражателя: он изображает каждого из них, эскизно, вперемежку; чуть поодаль его сопровождает другой человек, который несет перед собой миниатюрную модель освещенной площади, из дерева или из картона; а в конце концов к ним обоим присоединяется третий персонаж, обхватив одной рукой манекен, а на другой неся кипу костюмов; все они удаляются быстрым шагом.
Свободная площадь в ярком свете; точно волны прибоя на крошечный островок, на нее время от времени накатывают волны шума.
Свист сурка, клекот орла.
Призрачно краткий стрекот цикады.
На небольшой телеге двое тащат колонну, положив ее наискосок.
Мужчина идет за женщиной, и тотчас же, как будто они успели за площадью быстро сделать круг, — женщина за мужчиной; она заступает ему дорогу, он хочет пройти мимо, она опять заступает ему дорогу, и когда он опять пытается с нею разминуться, вцепляется в его накидку, он вырывается и, полуголый, убегает прочь, а женщина, не глядя, протягивает, так сказать, «материал» третьему, который только что откуда-то подошел, после чего новоприбывший большими шагами пускается вдогонку за первым, а за ним по пятам следует женщина, путь кото- рой на полдороге пересекает небольшая группа бодрых пенсионеров-туристов.
Одинокий старик идет навстречу этой группе, тоже с палкой, с которой он ни с того ни с сего набрасывается на туристов, они, со своей стороны, тотчас отбиваются своими палками, из чего возникает фехтовальный поединок, продолжающийся, пока одиночка не обращает своих противников в бегство и в молчании продолжает свой путь.
Какое-то время кажется, будто через площадь идут только старцы, причем всегда одни и те же и в одном и том же направлении: появляясь на одной стороне, исчезая на другой, снова возникая на прежней, они выписывают свои вечные круги то как медленно подвигающаяся очередь, то как процессия вельмож в мантиях, то как сельские жители, навьюченные снопами, оплетенными бутылями с вином, гирляндами кукурузных початков в процессии по случаю праздника урожая, то как ветераны с соответствующими атрибутами, и наконец, просто как одинокие старики, каждый сам по себе, более или менее бойкие, опятьтаки то обгоняя друг друга, то идя друг другу навстречу, один нетнет да и отходит в сторону и, пока остальные продолжают ходить по кругу, плетется с краю, шаркая ногами, следующий отходит на другой край, стоит там с палкой, ища стену, карниз, для головы, для рук, для ног, потом начинает дрожать всем телом, но при этом с невозмутимым лицом, которое кажется еще спокойнее и бледнее, когда теперь в одном из переулков раздается детский крик, смолкает, вновь разносится по округе крик ужаса и беды, который заглушает даже начинающееся затем интенсивное хождение туда и обратно всевозможных прохожих, в
том числе небрежно воцаряющейся на сцене киногруппы, кото- рой на момент пересечения площади принадлежит весь городок вкупе с коренным населением и приезжими, хотя он явно не
является местом съемки; и в этой суете, на заднем плане, у горизонта, сопровождаемое детским криком, трясется последнее, замыкающее процессию стариков, круглое, как луна, лицо, впрочем, так медленно, что в непрерывном тике ясно различим каждый отдельный, резкий подъем головы, адресованный тому, кто остался в толчее и, вероятно, наблюдал за ним, однако безуспешно (или это не те глаза, которые он искал).
К этому эпизоду тотчас примыкают несколько более коротких, в которых участвует только молодежь — она переходит площадь, огибает, пересекает ее вдоль и поперек; то одни лишь мужчины, то вдруг одни женщины. Потом спешат, каждый своей дорогой, мужчина, переодетый женщиной, и женщина, переодетая мужчиной; на бегу они, одну за другой, теряют части своей одежды, подбирают их,
бегут дальше.
Меж тем некто прошел мимо совсем молодым, а теперь возвращается обратно уже постаревшим, узнаваемый не по походке, а по лицу и волосам, и где-нибудь совсем в другом месте (ребенок давно уже успокоился) гуляют по свету тоже облаченные в восточные одежды двое юнцов, обнявшись по-братски, один из которых несет на согнутом крючком пальце большую рыбину, а тем временем где-то совсем в другом месте Эней несет на закорках через площадь своего седовласого отца, держа в руках свиток, который дымится и горит.

Пауза.

Площадь, блистающая пустотой.
Привычно прогрохотал где-то позади одинокий мотоциклист, невидимый; после этого над сценой слышится треск пропеллера.
Затем снова шум проносится по кругу.
Снова по площади проходит Папагено, вместо костюма из перьев на нем костюм из бренчащих раковин, птичья клетка у него в руках пуста и настежь распахнута.
Непонятно кто, пряча руку под широко раздувшимся пальто, идет за ним, и Папагено все чаще и чаще оглядывается на него, а тот, другой, следует за ним прямо-таки по пятам, копируя каждый его поворот, каждый зигзаг.
Только когда он затем на ходу откусывает яблоко, а из-под пальто появляется пакет детских памперсов, человек в костюме из ракушек снова устремляет взор вперед и по пути как-то наи-
гранно-беззаботно кружится вокруг своей оси.
И вот уже идущий следом догоняет его, связывает ему руки за спиной, ударяет его свертком по затылку, так что тот падает на землю и лежит неподвижно, а сам уходит, громко хрустя яблоком и размахивая пакетом с памперсами.
В то время как побитый, судорожно зажав клетку в руках, ползет за ним следом, на сцену выходит некий странник, несущий на голове не что-нибудь, а дочиста отмытый дождями пень, корнями кверху, затем, оглянувшись вокруг, сбрасывает его наземь и садится как на табурет — корни вместо ножек.
Пока он разворачивает карту, через площадь внезапно пробегают несколько солдат, мгновение спустя они, уменьшившись числом, еще раз выбегают с той же самой стороны и мчатся
мимо, а под конец превращаются в одного-единственного беженца, который, задыхаясь, вертя туда-сюда головой, вдруг раскидывает руки, будто добрался до места, не торопясь, присоединяется к сидящему на пне, обходит его кругом, поднятием руки приветствуя, так сказать, торжественное вступление двух следующих группок: одна тащит мимо бедуинский шатер, другая везет на тачке вдребезги разбитый памятник; странник тем временем разулся и вытряхивает из ботинок камешки и песок, просеивая их сквозь пальцы.
Между тем снова появляется одна из женщин, беременная, с нагруженной доверху тележкой из супермаркета, в сопровождении мужчины; эта пара постепенно останавливается, выйдя на
свет, и обнимается по всем правилам искусства — женщина одновременно еще и толкает тележку туда-сюда.
Они продолжают свой путь, женщина теперь несет на голове обвязанную белым платком корзину, мужчина везет тележку следом за ней, на некотором расстоянии; а тем временем через сценическую площадку гордо шествует какой-то мужчина с разборной моделью на вытянутых руках: вместо уменьшенной модели пустой площади на сей раз это огромная, выше человеческого роста, модель классического лабиринта, и идущий пытается выписать ногами на площади его контуры.
В то время как он, как бы петляя по лабиринту, удаляется, уже выходит следующий, снова мужчина со скатанным в рулон ковром или дорожкой, которая, однако, развернувшись по диагонали через всю площадь, оказывается проселочной дорогой, с глинисто-желтыми колеями и полоской травы посередине; двое прибывших первыми, прежде чем снова сесть на свои места, не долго думая, спешат ему на помощь, под конец утрамбовав дорогу.
Принесший дорожку человек, сделав дело, усаживается на обочине, поодаль от двух других, в позе лотоса.
А мимо уже проходят первые путники — Авраам и Исаак, отец на шаг отстает от сына, которого держит одной рукой за плечо и подталкивает перед собой, другая рука держит за спиной жертвенный нож; за ними идут: неопределенная пара, которая внезапно преображается в царя и царицу, «старый ростовщик», который на короткий промежуток времени превращается в скачущего вприпрыжку; герой американского вестерна «Ровно в полдень», который, останавливаясь, превращается в костыляющего инвалида, в карманного воришку, в отбивающего ритм, дирижирующего в воздухе, трясущего головой, который внезапно превращается в размеренно-тихого писца, с помощью записной книжки, вынутой из-под мышки, а затем в волшебника, — спрятав блокнот, он незаметно достает шарик из горного хрусталя, на мгновение собирающий в пучок свет всей площади, — и сразу же сам все расколдовывает хлопком бумажного кулька.

Пауза.

Площадь, залитая светом, с путниками, расположившимися на пне, на обочине дороги.
Вокруг слышен плеск, будто от прыгающих рыбок, в воздухе стоит мощное жужжание, будто от летнего роя пчел.
Некто с представительским кейсом с паническим видом, в спешке выскакивает на свет и внезапно замедляет шаг, отходит не спеша в сторону, присоединяется к человеку на краю дороги, садится рядом с ним на корточки.
Возвращается Исаак, целый и невредимый, в сопровождении Авраама, смертельно уставшего, с пустыми руками. Пока они останавливаются чуть поодаль, решив сделать привал (отец— положив голову на колени сына), за пределами видимости опять идут дети, которые перекрикиваются между собой, потом к ним приближается какой-то человек на коленях, вскакивающий затем на ноги, отряхивающий пыль и пристраивающийся к ним.
Затем вновь подкрадывается площадной шут, который посматривает с опаской то на одного, то на другого, заглядывая каждому в лицо, потом он на цыпочках отходит назад, зато появляется кто-то наподобие «книжного шута», который беспрерывно загоняет веером свет в свою раскрытую книгу, прохаживаясь таким образом взад и вперед, а по другой дороге некто приближается, совершая прыжки, как будто он идет вброд по торчащим на мелководье камням, на берегу он приостанавливается и оглядывается назад, а по третьей дороге подходят двое стариков, которые лакомятся мороженым.
Некоторое время площадь не пересекает больше ни один человек, все останавливаются, прекращая любую деятельность, только стоят, сидят, отдыхают; равно как и последующие: двое, которые кружат друг подле друга, будто борцы, выжидая момент для захвата, и внезапно спокойно расходятся в разные стороны; человек, который появляется, вскинув вверх руки в победоносном жесте и тотчас опустив их вниз; бегун с номером на груди — как только он замирает на месте, номер тотчас отваливается; женщина, выйдя на свет, словно бы воскресает из мертвых, потом акробатка, потом незаметный персонаж среди прочих, человек с кучей снега на плечах и на шляпе, останавливающийся, почти уже пройдя мимо, и решительно сворачивающий на середину площади, при этом он снимает шляпу, стряхивает с нее снег и идет все медленнее, семенящим шагом.
Напоследок на сцену, спотыкаясь, забредет некто в синей спецовке подмастерья, он катит автомобильное колесо — или, быть может, розетку с лазурными шартрскими стеклами, в которой причудливо преломляется свет, — посередине он с этой вещицей поворачивает обратно, потом появляется вновь, уже без нее, ищет свое место рядом с другими, однако никак не может его найти — ненахождение своего места становится все более драматическим, наконец площадной шут, он же сторож, он же хозяин площади, не долго думая, отправляет его куда попало (никто еще так удачно не попадал на свое место), после чего его помощник срывает с себя маску и растворяется среди всех прочих, такой же безликий, как и они.

Пауза.

Площадь по-прежнему ярко освещена, и на ней поодаль или вплотную друг к другу, стоя, сидя на корточках, восседая, — все герои в полном составе.
Снова по кругу прокатывается шум или свист, сменяющийся пощелкиванием, как при замерзании озера, идущим по диагонали от авансцены к заднику, затем слышится далекое монотонное стрекотанье сверчков, сменяющееся тишиной.
Потом довольно долго происходит следующее: всю толпу вдруг пробирает дрожь, одновременная конвульсия, еще и еще раз, затем появляется испуг на лицах и — резкий толчок.
Кто-то хлопает сам себя по щеке.
Мужчина зовет женщину к себе на колени, и вот она уже на нем.
Кто-то выворачивает пиджак наизнанку, превращая его в парадный костюм.
Один человек чистит другому ботинок, мужчина опирается на женщину, ища поддержки, кто-то отчаянно скребет землю.
К человеку, который как будто бы ждет кого-то, присоединяется другой такой же, к ним присоединяется третий и разыгрывает ожидание обоих.
Мужчина и женщина кладут руки друг другу на гениталии.
Один срезает себе прядь волос, другой на ходу разрывает себе одежду на груди, третий отчищает собачье дерьмо со своего ботинка, женщина бросает ключ другой женщине, и та вприпрыжку
удаляется.
Кто-то мимоходом дергает кого-то за рукав.
Кто-то ничком падает наземь и прикладывает к полу сперва одно ухо, затем другое.
Кто-то, судя по виду, решает больше не ждать и направляется в противоположную сторону, но другой возвращает его на прежнее место.
Некто что-то ищет, сначала наклонясь, потом на четвереньках, еще кто-то принимается искать вместе с ним, к ним присоединяется третий, становится поперек дороги, а где-то совсем в другом месте еще кто-то в свою очередь тоже начинает искать, тем временем первый ищущий находит и то и это и подносит к свету то, чего он отнюдь не искал, а один из искавших вместе с ним находит вещь, которую он считал давным-давно потерянной, целует ее и прижимает к сердцу.
Кто-то льет воду из фляжки на лоб лежащему человеку.
Кто-то в образе Пер Гюнта расхаживает взад и вперед, чистя луковицу.
Все чаще люди на площади посматривают друг на друга, наблюдают друг за другом, вернее, за своими действиями: одного внезапно обезумевшего, принявшегося трубить в трубу, усмиряет простой взгляд, точно так же как и одну внезапно громко разрыдавшуюся и одного жалобно насвистывающего; каждый раз тот, кто смотрит, одновременно подходит ближе.
И случается, что они оказываются близко-близко, просто стоят здесь, одни уставившись, другие — навострив уши, наблюдая друг за другом, каждый раз перевоплощаясь в другого, и так по всей широченной площади.
Кто-то проходит по рядам с опознавательным знаком, вначале с цветами, потом с книгой, потом с фотокарточкой: он качает головой, снова качает, смотрит настороженно, потом кивает головой, и, наконец, неожиданно следует бессловесное «да» и неумелое объятие.
Точно так же неумело двое продолжающих поиски сталкиваются головами друг с другом, один помогает другому подняться и идет с ним, задыхающимся, сам еле переводя дыхание, в круг; одна ласкает другого, так что лицо его от этого гротескно искажается.
И снова все они вместе не более чем присутствуют, все больше смыкая веки.
Крик вороны и рычание собаки вперемешку со злобным лаем.
Разразилась буря, где-то высоко над площадью, гром и молния, но у сидящих внизу даже волосок на голове не шевельнулся.
Потом вокруг сцены прокатился многоголосый крик боли и вопль, тут крик ребенка, там слона, собаки, носорога, быка, осла, кита, ящера, кошки, ежа, черепахи, дождевого червя, тигра, левиафана.
Затем не происходило ничего, кроме мелькания разнообразных красок: их платьев, волос, глаз.
При этом каждый наблюдал друг за другом.
Двое греют руки под мышками друг у друга, кто-то шарахается в сторону от идущего ему навстречу двойника, кто-то отчаянно ищет себе зрителя и, найдя его, может излить ему свою душу, кто-то прислушивается к шороху каждого медленно падающего листочка, вздрагивая при каждом его касании земли.
Все вместе в центре площади сооружают из своих тел парадную лестницу, с которой находящийся на ее вершине, внезапно выпрямившись, спускается вниз, вслед за чем из глубины к подножию «лестницы» наплывает колокольный звон, едва слышный, то дребезжащий, то полнозвучный, то далекий, то близкий, то чистый, то искаженный, которому они все теперь внемлют, вскакивая, сгибаясь в поклоне, кладя руки на бедра — один упоенно, другой недовольно, один испытывая удовольствие, другой — муку.
Потом под этот звон на заднем плане площади, над которой возвышаются только туловища, — в невидимом челне, — видны только весла, — причаливают две фигуры в пышных африканских одеждах, останавливаются и молча, размашистыми жестами, приглашают на свое судно.
Никто не следует призыву, хотя почти вся толпа, один за другим, подается в их сторону.
Они отчаливают, в то время как подводные колокола все звонят и звонят.
В последний момент с места срывается подмастерье в синей спецовке, догоняет их, почти одновременно с ними забирается в лодку, кто-то по пути успевает подставить ему ногу.
Колокола стихают, сну конец.
Кто-то махнул рукой, потом еще один, потом еще, затем все хором.

Пауза.

Площадь, свет, неясные очертания чьей-то фигуры.
Это какой-то древний старец, с широко раскрытыми глазами, к которому один за другим поворачиваются все остальные, подходя все ближе, наблюдая издали.
Он вдруг улыбается им, в круг.
Тишина.
И через секунду-другую он сразу начинает говорить, воодушевляется, иллюстрирует ход своей речи — скандируя, воздевая к небесам руки, двигая плечами, качая головой; губами наигрывая неслышную мелодию, раздувая ноздри, поднимая брови, а порой даже покачивая бедрами.
Даже те, кто стоит поодаль, внимательно прислушиваются.
Тот или иной из зрителей, кажется, схватывает смысл его речи на лету, кивает головой, снова и снова, повторяет за ним по складам, уже напевает про себя, на различный манер, стараясь,
так сказать, попасть в лад.
Внезапно он замолкает, как будто собираясь завершить речь, однако продолжает стоять молча, перестав, как может показаться, что-либо изображать.
К нему подходит женщина со свертком, в котором, похоже, находится новорожденный ребенок, и кладет его в протянутые навстречу руки старца; тот, бросив один взгляд на младенца, другой — в небо, разражается криком радости и ликования, не говоря ни слова, только лепеча и бессвязно что-то напевая.
И снова тот или иной из зрителей кивает головой, всякий раз под конец предложения, некоторые уже двинулись в путь и кивают, проходя мимо.
В общую процессию вокруг площади все это выливается, однако, лишь после того, как старик в самом ее центре принимается хлопать в ладоши, снова и снова, вслед за чем он, дополнив свои восторги и ликование еще несколькими фрагментами, собирается с ребенком на руках включиться в общее движение; между тем из пеленок доносится все более громкий, непрерывный, настойчивый писк — будто от целого брошенного выводка птенцов, к которому затем подключается шум вокруг; в начале всего этого эпизода древнему старцу точно такая же древняя старуха, вроде бы ухаживающая за ним, массирует виски.
Затем все развивается стремительно: следом за человеком, решившим на прощание еще раз пройтись по саванным травам «проселочной дороги», ее сразу же сворачивают, убирают со сцены, уже летит кубарем пень, походя отшвыриваемый за сцену чьими-то руками и ногами; человека, который, то и дело оглядываясь, все еще медлит у края, идущий за ним следом пинком в зад вынуждает пошевеливаться; ловец падающих листьев продолжает это занятие на бегу; человек, угодивший во что-то вроде капкана, вместе с ним еще быстрее скачет прочь.
Затем, когда они рассеиваются во всех направлениях, отчетливо видно, как некий человек покидает площадь злобно-разочарованно, высунув язык и плюясь; другой же — благодушно-разочарованно, пожимая плечами; одни скорее испытывая облегчение оттого, что им удалось избежать сна, другие по-прежнему в нем пребывая; один — плача, другой — громко смеясь; один — целуя землю, прежде чем тронуться в путь; другой — рисуя очертания этой дороги в воздухе, будто слаломист перед стартом; один — атакуя по правилам; другой — широко разведя руки в стороны, словно штангист, готовящийся к подъему тяжести, и потом уже исчезая вместе со всем своим добром; явно виден каждый поодиночке, по-летнему развевающиеся платья, на которые все время что-нибудь садится: то облако угольной пыли, то клочок бумаги, то пластиковый пакет. Между тем непонятно откуда, с другой ли стороны площади, со многих ли других площадей, доносится треск фейерверка, то нарастающий до мощных аккордов, то постепенно стихающий.

Пауза.

Опустевшая площадь, освещенная светом, светом-воспоминанием.
На миг залетает бабочка (или ночной мотылек).
Какая-то перевязанная шнурком вещица парит на миниатюрном парашюте.
За ней идет следом сторож, он же дворник, волоча за собой тележку, в которой болтаются куча труб для рыночных палаток да мусорный бачок; в другой руке у него метла из прутьев, которой он разгребает перед собой мусор (в том числе и вещицу с парашюта); повернув потом метлу острым концом, он накалывает на прутья и сбрасывает в бачок: несколько фруктов — клубнику огромных размеров, труп птицы, растрепанную книжку, рыбью голову; убирая мусор, время от времени останавливаясь, он обметает метлой собственные ботинки.
Между тем на переднем плане по площади снова проходит красотка, на всем протяжении пути сохраняя невозмутимую улыбку, даже когда она на ходу поправляет съехавшие чулки; на заднем плане площадь снова пересекает человек с лестницей, да так грациозно, что предмет у него за спиной чуть ли не полностью отвлекает внимание от зрелища на переднем плане; посередине снова плетется своей дорогой не то пьяный, не то раненый, длинные-предлинные шнурки болтаются по земле; некто снова кружит с раскрытой книгой в руках, в то время как другой поспешает рядом, читая вместе с ним, а затем переворачивая ему страницы, и в каком-нибудь другом месте проходит еще несколько человек, неся над собой на шесте чучело того, кого они en effigie — в изображении — сжигают.
Крик сыча средь бела дня; кто-то на ходу тихо рыдает, затем жалобно стонет, размахивая руками; за ним — озабоченный человек, который навьючивает на себя все больше и больше вещей и так, с непринужденной улыбкой, отправляется в путь; некто проходит мимо с макетом моста, который он примеривает к площади; мимо на паланкине проносят Смерть; егерь перевозит в стеклянном кубке «сердце Снегурочки»; Кот в сапогах важно проходит мимо; с неба медленно падают обуглившиеся клочья бумаги; женщина несет из химчистки платья в полиэтиленовом чехле; пастухи в резиновых сапогах возвращаются домой; пешеход с подсолнухом; женщина, которая, проходя мимо, с грохотом швыряет связку ключей; красотка с веткой лещины в руке; звериное пыхтение, затем мимо пробегает низкорослый бегун; мимо перевозят украшенные венками ворота; какой-то генерал несет перед собой детские туфельки; человек с картой
звездного неба, человек с согнутой полоской картона на носу; сторож или дворник снова волочит за собой тележку, в которой восседает, будто на троне, площадной шут, с метлой и с лопатой
вместо скипетра; некий человек несет на голове каноэ; мужчину с завязанными глазами ведут на казнь; женщина снует взадвперед с огромного размера меню; семья беженцев, с хозяйственной сумкой, из которой торчит голова младенца; гоняющаяся за наследством дамочка, сопровождающая свою богатую тетку; хромой пес на поводке у своего хромого хозяина; компания празднующих юбилей в длинных вечерних платьях шествует с высоко поднятыми головами; ликующий бегун, завершающий дистанцию стремительными прыжками; игрок на ходу тасует свои карты; двое человек походя молниеносно совершают какой-то обмен; мимо провозят телегу, наполненную доверху масками и куклами; только что прибывшая группа быстро рассыпается по площади, каждый поодиночке; дурнушка на глазах превращается в писаную красавицу; юноша задевает свечу в руках старика; проходит патруль с болтающимися наручниками и резиновыми ду-
бинками; путник еле слышно пробирается сквозь густые заросли; старец зажимает извивающуюся змею в расщелине палки; внезапно появляется женщина-португалка; девушка из Марселя выходит на портовую набережную; еврейка из Херцлии швыряет противогаз в переулок; монголка проходит мимо со своим соколом; толедская патронесса тащит за собой львиную шкуру.
Наконец начинается всеобщее непрерывное хождение вдоль и поперек— при этом некий человек, на секунду войдя в роль официанта, вытряхивает на площадь пепельницу, женщина с подносом, на котором стоят бокалы с шампанским, снует из одного переулка в другой, некто снова выходит в эпизодической роли праздношатающегося бизнесмена или метеоролога, то и дело поглядывая в небо, здесь же прогуливается между прочим и Чаплин — то туда, то сюда вдоль сцены, и каждый из них со временем — не более чем обыкновенный прохожий, человек в пути, размахивающий руками, так или иначе имитирующий ходьбу (между тем бегун с трудом, но все же сохраняет темп бега, в вытянутой руке — глиняная статуэтка ребенка); на какое-то мгновение кажется, что этих прохожих всех разом провозят мимо.
И вот Первый зритель вскакивает с кресла, присоединяется к процессии, на несколько мгновений, в течение которых он носится по сцене, будто пес или заяц на футбольном поле, и исчезает.
Теперь Второй зритель взлетает на сцену и пытается включиться в шествие, но вскоре дорогу ему преграждают две женщины, которые — в то время как остальные ловко уклоняются в сторону — несут через площадь жердь с развешанным на ней бельем; Второй зритель остается стоять.
И вот на плато появляется Третий зритель, моментально присоединяется ко всем остальным и, совершенно естественно, повторяет все изгибы нескончаемого шествия.
Хождение взад и вперед, туда и сюда.
Затем площадь медленно погружается во тьму.

Информация о произведении
Полное название: 
Die Stunde, da wir nichts voneinander wu?ten
Дата создания: 
1992