Случай Орфея

Средняя оценка: 6.8 (8 votes)
Полное имя автора: 
Манук Людвигович Жажоян

Месяца три назад я написал (по одному мадригальному поводу) стихотворение “Эвридика”:

Иди за мной. И в спину мне гляди.
Зла не несет идущий впереди,

Зла не несет идущему вослед.
Иди за мной, когда дороги нет.

Следи за мной, дыханье затая,
Пока не минем смертные края.

Смотри вперед, смотри во все глаза,
Смотри вперед и не смотри назад,

Чтобы я тоже чувствовал спиной,
Что ты со мной, что ты идешь за мной.

И у меня ведь свой вожатый есть.
Ты знаешь... Тот, что крылоног... Гермес.

Ведь как послушен я его шагам,
Как сын отцу и как певец — богам.

А позади? В Гадесе? — Тень на тень,
Как плоть на плоть, ложится в темноте,

Как плач на плач, во тьме, как сон на сон.
Так чем твой дух, жена, отягощен?

Что позади? И что тебя влечет
Взглянуть назад, когда одно — вперед,

Вперед, как ложь на свет и путь наверх,
Вперед — навек, как и назад — навек.

Успокоенный тем, что как мадригал оно вполне звучит, я отправил его предмету и почти забыл о нем, и только недавно, бормоча его про себя на одной из парижских улиц, я резко остановился, объятый ужасом.

Так обычно бывает, когда вспоминаешь про невыключенный утюг, незапертую дверь. Или когда в конверт, адресованный жене, по рассеянности вкладываешь письмо, написанное не ей...

Господи, да ведь я же все напутал! В моем стихотворении Орфей уговаривает Эвридику не оглядываться; на самом же деле оглядывается он!

Чудовищная, непростительная ошибка, с головой выдающая мою полуобразованность...

Переделывать стихотворение было поздно. Я стал судорожно искать хоть что-нибудь для самооправдания и самоутешения.

Я несколько раз до этого декламировал “Эвридику” в жидкой среде русских эмигрантов — и никто ничего не заметил. Слава Богу, парижская эмиграция оказалась столь же сильна в мифологии, как и я. Для тех же, кто обнаружит ошибку, я придумал следующую отговорку: это, мол, моя собственная интерпретация античного мифа. Имею же я, мол, право на переосмысление, тем более что подобного рода интерпретациями и “искажениями” мировая литература чрезвычайно богата; это давняя, устоявшаяся традиция.

Одним словом, “я так вижу”, и идите все к черту.

Объясняя же эту ошибку самому себе, я в конце концов понял, что в моем “творческом воображении” произошел обычный и достаточно частый случай интерференции, когда элементы одного сюжета “накладываются” на другой, сходный с ним по типу. Я спутал Эвридику с Лотовой женой. Сюжеты структурно однотипные: запрет оглядываться — оглядка — наказание.

Эти два объяснения я счел достаточными, чтобы избежать позора — как перед собой, так и перед читателем.

Однако, повернув глаза зрачками внутрь, я обнаружил в себе, что самооправдание мое неискренне и что, если бы даже появилась возможность “исправить” стихотворение и поставить всё на свои места, я бы не стал этого делать.

Мне хотелось думать, что оглянулась Эвридика. И допустил я не ошибку, а “фрейдовскую оговорку”, которая, как известно, никогда не бывает совсем случайной, во всяком случае, совершенно безосновательной.

Я увидел в Эвридике Лотову жену.

Вообще евреи оказались лучшими психологами, чем греки. Они своей редко изменявшей им интуицией проникли в то, что оглядывается всегда (чаще всего) женщина, это женская черта — оглядываться. Мужчины вообще не способны оглядываться; у них волчья шея, и чтобы взглянуть назад, им приходится поворачиваться всем корпусом.

Мужчины глядят и идут лишь в одном направлении — вперед; они тупы, как общественный прогресс.

Да, евреи — лучшие психологи, греки — лучшие повествователи. С каким беллетристическим совершенством выписана история (и предыстория) Орфеевой оглядки! А в Библии? Всего лишь одна строка: “Жена же Лотова оглянулась позади его, и стала соляным столпом”. Но широта и энергия психологического обобщения в этой строке не имеют себе равных. Это обобщение с предельной чуткостью расшифровано и детализировано в ахматовской “Лотовой жене”:

И праведник шел за посланником Бога,
Огромный и светлый, по черной горе.
Но громко жене говорила тревога —
Не поздно, ты можешь еще посмотреть
На красные башни родного Содома,
На площадь, где пела, на двор, где пряла,
На окна пустые высокого дома,
Где милому мужу детей родила.

Взглянула, — и, скованы смертною болью,
Глаза ее больше смотреть не могли;
И сделалось тело прозрачною солью,
И быстрые ноги к земле приросли.

Кто женщину эту оплакивать будет?
Не меньшей ли мнится она из утрат?
Лишь сердце мое никогда не забудет
Отдавшую жизнь за единственный взгляд.

Ахматова “проговорилась” этим стихотворением, “проболталась”, выдала “маленький женский секрет”; так проговариваются во сне. Она подтвердила мою догадку, оговорку: только женщина способна пожертвовать жизнью ради оглядки, ради единственного взгляда — назад, единственного взгляда — в прошлое.
 [читать далее]

 

                 

 

Скала "Жена Лота" на Мертвом море http://img177.imageshack.us/img177/4378/skala.jpg
Информация о произведении
Полное название: 
Случай Орфея
Дата создания: 
1999
История создания: 

[...] Извлеченное из архива, оно несет в себе черты и литературного “расследования”, и восхищенного отклика, и дневникового наброска. Это один из нечастых случаев, когда в канву разговора о великих Манук встраивает и свое творчество, свои стихи. Казалось бы, что за повод: какой-то смысловой “сдвиг” в некоем мадригале, но Манук Жажоян увидел (точнее, услышал) за ним весьма серьезную и глубокую тему — наложение “случая Эвридики” на “случай жены Лота”, и тут показательна уже сама страсть, с которой написан “Случай Орфея”.

/Павел Нерлер/