Профили освобожденных (продолжение)

 

Страшная тяжесть преемства раздавила бы детище в колыбели, но Дягилев жизнь положил, чтобы найти путь к освобождению, к легкости. Тучный вождь и шаман состоялся в борьбе с материей, с тяготением, прижимающим корпус к земле. Это, наверное, вообще задача балета и задача искусства, только мало кто противился власти земли с такой спиритуальной горячностью. Нюх его на отклоненную художественность взращен был в неисповедимых, заказанных другим угодьях, он риторически распространял цвета, движенья, ткани, листья, лепестки, аранжировал и стасовывал символы, но главным инструментом борьбы с гравитацией было назначено летающее тело артиста. Когда Нижинского спрашивали, как надо делать прыжки с остановками в воздухе, он отвечал, что это совсем не трудно, вы подымаетесь и - в воздухе - на один момент останавливаетесь. Несчастный мономан Вацлав, заплативший за свою склонность к полетам (как замкнулся в смирении, не доиграв ладейного эндшпиля, пневматический родственник его, Рубинштейн Акиба), меньше всего был настроен шутить, так что Дягилев понимал правду этих признаний.
Нижинский говорил о несказанном, о том, что переживается в глубине религиозного опыта, каков всякий опыт полета. А чтобы тело танцора как можно дольше было невесомым, Дягилев его приближал к своему грузному тулову, поселял рядом с собой, в своей комнате, где пестовал, как жемчужину - раковина, и в результате педагогических этих действий, обставленных с античной и возрожденческой откровенностью, пренебрежительно ко вкусам большинства, Русский балет запечатлелся таким, каким он и был - некающимся провозвестником однополого эстетизма. Не эстетики, повторюсь, - эстетизма: различие то же, что между прихожанами и отшельниками, между культурой и культом. Эстетика - способ видения, чувственного истолкования, приспособления к либеральной терпимости; эстетизм - законническая идеология, отвергающая жалость, снисхожденье, поблажки. Он расползся сегодня, струсил, подгнил, испорчен удобствами, дармовыми призами, легкими взятками, но самые стойкие, чудом еще не заплывшие церкви пестуют психопатичную свою наведенность, держась за рафинированный кодекс: человек здесь пошел не от Адама и не от обезьяны, а от Оскара Уайльда -- с жестокой церемониальностью этики, молитвы и маскарада.
Дягилев был Сократом для юных варваров Нижинского и Лифаря, он мял их, как воск и как глину, обучая полету, невесомости тела, умению застывать в высоте наперекор почвенной тяжести, стелющейся черноземной судьбе. Они его не предали. Бедный Ваца, не имевший ни воли, ни разума, ничего, кроме взлелеянной Дягилевым способности парить над землей, просто спятил, не выдержав глупой женитьбы и толстовского травоедения; Лифарь восторженно поминал божество и любовника, ставши наследником, летописцем, хранителем, литературным пляшущим демоном, эгоцентричным хореавтором видений.
Все они, от мала до велика, были неотесанны, грубы, корявы, покуда не встретились с Дягилевым и тот насильно не вытряс из них давящую тяжесть удела, возмутительную в легком воздухе пред- и послевоенного Нового Рима. Он шествовал впереди своего косного, тугодумного войска, переделывая его на ходу, чтоб, сбросив пропотевшие овчины, близ Капитолия, в скрещенье радужных лучей очистившийся сброд надел на себя шелка и атлас. И Риму не пришлось жалеть, что он впустил их, табор и вождя, и ласково растворил в своем небе небывалый полет, - ведь они стали его легендой.

* * *

 

                         

 

Не оторваться, любуюсь удачей фотографа. Туманящийся контур, одутловатая комбинация профиля-фаса, обслюнявленная висит папироска, хорошо лицо твое - страх, лживость, ирония, затаенность и подозрительно еврейское нечто в нетерпеливых складках, морщинках, в сбежавшем на угол зрачке, меж двумя датами Луи Альтюссер у порога сектантской обители, заклинатель трудами красноречивой дилогии, этого, без лести, маяка, чей свет... м-да, освещает свару с запаршивевшей компартией под презираемым водительством Марше, коего циничная, порожденье ехидны и ночи, кривая от извергаемых оскорблений физиономия в телеэкране - мол, кабинетный профессор-прохвесор, полагающий, что вправе проповедовать нам, людям действия, справа ж змеею Арон: задача альтюссерианства сводится, видите ли, к такому варианту марксизма, который, подавляя революционную ностальгию, приносил бы опоздавшим докторантам (актерская пауза, наверняка репетировал, упиваясь собой, перед зеркалом) у-дов-лет-во-рение, одобрительный смешок холуев рифмой к дежурному хамству «Юманите», глумится охвостье, но, как ни клевещут, заслуженная неоспоримость на поприще, крупнейший, наряду с Грамши-Лукачем, новая, стало быть, троица и по-коммунистически скромная в нашей матери Эколь Нормаль квартирка откуда 16 ноября 1980 года откуда 16 ноября откуда и присно холодеющим утром распугивая голубей студентов зевак под осенним в дымке сукном и погасшими звездами.
В 8.39 утра 16 ноября 1980 года в рубашке, наброшенной на пижамную куртку, Луи Альтюссер быстрым шагом вышел из спальни своей; лик его был бесподобен. «Я задушил жену! Я задушил ее, она мертва!» -- кричал он, словно возгласы могли развернуть дело вспять, восвояси, перестроить сложившие его элементы и опрокинуть их в сон: в конце-то концов, он не раз рассуждал о нетождественности порядка событий их сути, для истинного смысла этот порядок вообще безразличен, а если разграничить детерминацию и доминирование, то тем паче невздорной была бы надежда, что крик, расколовший осеннее утро, разобьет и его содержание. Но уже ничего нельзя было исправить. Врачи констатировали насильственную смерть 70-летней Элен Ритман. Врачи. Элен Ритман. 70 лет.
Три последующих года Альтюссер провел в психиатрической лечебнице св. Анны. Потом его душу отпустили на покаяние, и век свой доживал он в уединенной каморке на северной окраине города, изредка выбираясь наружу, неопрятная старческая фигура, бредущая бог весть в каком направлении. Его навещали ученики и друзья, Режи Дебре в их числе. Судебный процесс, на котором любопытство и мнение общества одним из защитников хотело бы видеть Жака Лакана (тут у меня, похоже, хронологический сбой, неувязка, что-то спутал или врет обдираемый справочник - Лакан умер в том же 1980-м, как бы успел он, да поздно уж проверять), не состоялся - Альтюссера сочли невменяемым, то бишь, во исполнение национальной традиции благоговенья пред интеллектом, решено было не трогать его. В эти последние, затворнические годы им были составлены замогильные записки, не предполагавшееся к прижизненной публикации автобиографическое сочинение под названием «Будущее длится долго» (первоначальный титул, «Краткая история убийцы», был автором по некотором размышлении забракован). По-видимому, это произведение не имеет аналогов в мировой словесности, затрудняюсь их подобрать. О, знал бы я, что так бывает.
Альтюссер страдал смолоду нервным расстройством, осведомляя о нем только врачей. При первых же симптомах постоянно подстерегавшего наваждения он, точно крот, скрывался в заранее вырытой больничной норе или в домашнем анахоретстве; он пропустил даже май 1968-го - а стены пестрели лозунгами, звавшими на баррикады и пожарища. Со временем ему становилось все обременительней выбираться наружу после приступов беспамятства, теперь уже каждая написанная статья могла стать последней, и вспышки активности, когда он с прежней энергией проводил семинар или растаптывал нелюбимого Сартра в публичной дискуссии, сменялись все более затяжными провалами отчуждения и утратой координации с миром. Если вначале его болезнь и его относительное здоровье более или менее строго придерживались декларации о невмешательстве, чередуясь неслиянными, как вода и масло, периодами, то в дальнейшем они принялись катастрофически слипаться в неподвижную муть, с которой он не мог уже совладать. Так рисуется его недуг в новейших руководствах, мы предпочитаем старые, написанные крупными мазками клинические картины с изображением обреченного маятника, раскачивающегося меж безвольным помутнением и восторгами воодушевления, сполна искупающими мрачные провалы: «О Саббатае Цви ходит слух, что в продолжение пятнадцати лет его угнетает такой недуг: его преследует чувство подавленности, он не знает ни минуты покоя и даже не может читать. Он, однако, неспособен сказать, какова природа этой тоски. Она терзает его, пока его дух не освобождается от нее, и тогда он возвращается с великой радостью к своим ученым занятиям. В течение многих лет он подвержен этому недугу, и ни один лекарь не нашел средства против него, ибо это одно из тех страданий, что ниспосылается Небом». Когда пускался на дебют.
На исходе семидесятых сознанием Альтюссера владеют взаимоисключающие намерения, как будто он обязался преподать полуживой пример эклектики в границах отдельно взятого истрепанного организма. И ранее искавший союза коммунистов с католиками, регулярно навещавший расположенную по соседству с Высшей нормальной школой монашескую обитель (оба контрагента держали посещения в секрете, раскрывшемся лишь недавно), он начинает с маниакальным упорством добиваться аудиенции у Иоанна Павла II, считая, что благословение наместника Святого престола обеспечит успех задуманному переселению в Лондон, где Альтюссеру предстояло перенять у покойного Маркса водительство над мировым революционным движением, дабы подготовить его к мощнейшему духовному штурму, коего самый эйдос был опорочен Советами и приспешниками их оппортунистической подлости. Понтифик доругивался с рассеянными группками южноамериканского богословия партизан и питал отвращение к еще одной версии марксистско-католического синтеза, впрочем, на сей раз волнения его были напрасны: путь Луи Альтюссера, верный в общих чертах, в отвлеченном своем психопространственном измерении, скажу я после минутого колебания, заблудился на местности и петлял не там, где страннику, ошибочно убежденному, что он движется по наикратчайшей прямой, могла бы явиться истина цели. Не явилась. Нет ничего объективнее субъективного выбора, кто бы ни восславлял его в перекрещенных мерзлых полях.
Низвергатели Маркса извели галлоны чернил, доказывая ненаучно-религиозный характер очерняемого ими миросозерцания; в ответ Вальтер Беньямин, провозвестник грозовой историософии, испепелившей погребальные покровы, которыми рациональность пеленала Откровение истории, предрек неизбежность открыто провозглашенного альянса марксизма и теологии, и он же, в том самом сне, велевшем мне писать об Альтюссере, приидя в пыльном облачении изгнанника, - выцветший, с малокорректной заплаткой на левом локте, пиджак, мешковатые брюки, синий голуазный дымок, полускрывая бледное лицо, завивался вензелем бездомья, - он тишайше, не слышнее пепла, просыпавшегося в талую воду... Я учуял его по этому бесплотному голосу, и в сновидческом, беззвучном варианте своем конгруэнтном печальным, но сильным, из-за ритмично пронизывающей их справедливости, письменным блужданиям в ландшафте. Еще по одежде, пожалуй, как-то сразу уверовав, что пыльные тряпки - его, а лица видно не было, ни усов, ни очков. Ауратическое свечение, вдруг озарившее Беньямина по его периметру так, точно бикфордов язык, не торопясь со взрывом, позаботился прежде о том, чтобы разом возжечь всю долготу шнура и обеспечить ему сверхсрочную огненосную стойкость, было расплавленно-золотым - сущий невежда, вроде меня, тоже легко догадался бы: в той из герметик, что ведает трактованием тел в их связи с горениями, этот цвет означает беспредельность интеллектуальных и нравственных сил. Слов я не улавливал и надобности в них не ощущал; нечто неопределенное, принятое мной за «тишайшее», как я только что выразился, говорение, было самой что ни на есть тишиной. Усваивал я не слова - мыслеформы: младенец не мог бы естественней всасывать молоко, а непогрешимый мотор свое масло. У церкви, было передано мне без вступления, как если б мы продолжили только что начатую беседу (марран Луис де Леон, вернувшись на кафедру из инквизиционной тюрьмы, где его несколько лет истязали за непозволительную ученость и перевод Соломоновых песен, тем поразил школяров, ожидавших острожных стенаний, что с беглой улыбкой возобновил лекцию ровнехонько в месте разрыва), у церкви надо взять Третий завет калабрийца Иоахима Флорского, подрывное пророчество о царстве Святого Духа, идеальную вечность Евангелия, которого свобода есть отрицанье утеснительных законов Ветхих книг, но и буквенных преград, нагроможденных Евангелием преходящим, - это последнее тоже развеется, чтобы свет, заключенный в нем, как в блаженной темнице, вышел на волю, пронзив коконы, подобно распускающемуся цветку, который разрывает свою лепестковую оболочку. Первая эпоха несла с собой крапиву, вторая - розы, третья принесет лилии. Вспомним этот завет, отвергнутый трусостью церкви, как же, любой ценою сохранить иерархию, социальное, знаете ли, христианство. У синагоги, сообщалось затем, но как бы единовременно, ибо изъявленное не разворачивало свой смысл постепенно, а содержало его в себе целиком и лишь для удобства моего облекалось последовательностью, у синагоги возьмем освободительный гнозис саббатианства, мистику Избавления, лиловый (небесная сеча) тиккун - восстановление гармонии космоса через посредничество действий земных; пора, после трех столетий апатии, пробудиться цфатским тлеющим искрам, довольно кружочков-сфирот на бумажных деревцах схем, распахните же окна каббалистических спаленок, где спесиво и душно почиваете вы с многодетными женами. Всюду пеленки, варят варево матери, приторговывают в мелочных лавках отцы -- когда бы видели вас лурианские предки. Два горючих напитка, усваивал я, смешать в одной чаше. Из нее марксизму испить. Обманчивая правота врагов нашего учения, трубящих о крахе его и облепленности поражением, смущать не должна. Натан из Газы, этот, по словам комментатора, блестящий и пылкий юноша (в золоте ауры мелькнули алые нити, сигарета в описавших плавную окружность пальцах осветила рубчик пиджака, означившиеся на мгновение глаза полыхнули сквозь стекла, и я догадался, что не названный по имени комментатор - тот единственный друг, который и в палестинском своем отдаленье был с Беньямином неразлучен), толкуя отступничество Саббатая Цви, обратившегося в ислам якобы под угрозой быть посаженным турками на кол, предусмотрел и этот поворот. Дабы плененные искры вырвались из подземелий темницы, Мессия, распахивающий ворота узилища, вынужден коснуться дна, до нижней ступени спуститься по сатанинской лестнице зла; пока не пройдет он свой путь, не наступит искупление зримого мира, а Египет, крокодилова пасть нашего рабства, будет жрать человечину, каменщиков пирамид и галерных гребцов. Христианское самоумаленье Спасителя меркнет около апостатства еретического Мессии евреев, крестной ли смерти состязаться с предательством, так изубранным гнусью (тут, кроме факта, детали, детали важны, весь османский шатер - нож кривой, феска, шальвары, медный кувшинчик для подмывания), что рассудок раскалывается, как щипцами сжатая грецкая скорлупа, и тысячи тысяч, раздирая одежды, вопят в Смирне, в Алеппо, в Модене, в Салониках. Марксизм, мессия столетия, обрушился не нарочно, собачья старость, банальная, без вывертов, измена, но, товарищи, рассмотрим вопрос объективно: нет ли в обвале том - да, да, мысль ясна - предвестья возрождаемых сопротивлений и чаемой чаши, из которой надо надо из чаши.

 

 

(продолжение здесь http://pergam-club.ru/book/4816 )