Письмо о религии (окончание)

Средняя оценка: 8 (1 vote)

 

То, что я определяю как переход религии в область ценностей досуга, лишь отчасти совпадает с тем, что некоторые немецкие теологи называют "приватизацией религии",  о чем я уже упоминал. Суть скорее не в том, что религия перемещается из публичной сферы в приватную, а в том, что меняется ее функция внутри публичной жизни.
   Celebration of unity гомосексуалистов в либеральной (не без консервативного оттенка) пресвитерианской общине, лесбиянские и мужские гомосексуалистские синагоги (все это в США) - тоже явления публичной жизни. А новые религии и близкие к религии движения, например New Age? Это соединение христианских элементов, астрологии, восточноазиатских и индейских мотивов под знаком протеста против Нового времени предлагает  новый стиль жизни, Simple Living, но все равно: получается игра внутри большой реальности. Вот так и у нас любители литературной мифологии Толкина создают свои клубы, и функционально они не отличаются от религиозных объединений.
   "Хотя со времени распада коммунистического мира ясно обнаружилось, что прогноз, согласно которому "религия" со временем будет  заменена "наукой", ошибочен и представляет собой заблуждение, свойственное позднему Просвещению и атеизму, возрождение классических религий и их традиций не наступило. Вместо этого возникла "новая религиозность", противопоставившая себя традиционным религиозным системам" (Theologische Realenzyk-lopädie. Bd.XXIV, B., N.Y., 1994, 299, Peter Gerlitz).
   С моей точки зрения, это означает следующее: спрос на игровую духовность растет, соответственно растет и предложение. Говоря "игровая", я имею в виду "относящаяся к сфере досуга" или "альтернативная по отношению к общей реальности". И я допускаю, что "игра" может иметь серьезные последствия для личности ее участника.
   Изменение разрядного значения религии выразилось еще и в том, что язык религии и теологии перестал быть общезначимым. Фома Аквинский и даже  Лютер писали о том, что затрагивало всех образованных людей. Но уже Шлейермахер вел речи о религии "среди образованных людей, презирающих ее". Карл Барт, величайший теолог-догматик XX века, обращался заведомо к сравнительно узкой аудитории, которая интересовалась протестантской теологией. В его эпоху у религии уже не было общезначимого слова.
   Возьмем, к примеру,  повсеместно ведущиеся дискуссии о смертной казни. Если ее противник говорит, обращаясь к широкой публике через средства массовой информации: "Смертная казнь недопустима, ибо жизнь человеку дал Творец, и человек не вправе отнять ее ни у себя, ни у других", или (еще хуже): "Христос умер за всех, и за этих преступников тоже", - то такие аргументы действуют отчуждающе на всех неверующих (говорящий позволяет себе не замечать их) и на часть верующих (они понимают,  что это фальшивая нота). И ведь действительно, существуют доводы против смертной казни, более убедительные, чем эти теологические аргументы.
   Выходит, у христианства нет своего слова для мира. Старинные притязания христианства понять мир лучше,  чем он сам себя понимает, и предложить ему нечто, чем  он сам по себе не обладает, - все это развеялось.
   Так я возвращаюсь к "христианскому в христианстве".
   Меня не устраивает и "философская вера", противопоставленная "вере  в откровение". Философская вера (К.Ясперс) - это мировоззрение, в центре которого представление о божестве как о гаранте смысла и разумности моей жизни. "Но видит Бог, есть музыка над нами..." У Паскаля, как известно,"Бог Авраама, Исаака и Иакова" противостоит "Богу философов и ученых". Но я вдруг замечаю, что христианская религиозность может и вовсе обойтись без Бога. Бог нужен для конечного утверждения справедливости и для детских надежд на загробное нечто, но в некоторых видах христианской религиозности важнее всего Иисус, - помимо всякого Бога.
   Но, может быть, у нас еще осталось атавистическое представление о христианстве как о средоточии всего высокого и прекрасного? В январе 1997 г. я познакомился с новой книгой известного немецкого новозаветника Герда Людемана "Несвященное в Священном Писании. Другая сторона Библии". Несвященное - это прежде всего геноцид коренного населения Ханаана, притязания евреев на избранность Богом, а также антииудаизм Нового Завета. Истинно вдохновляющее и потенциальная основа церкви - образ Иисуса, созданный в результате историко-критической реконструкции.  Людеман обещает нам еще одну книгу об Иисусе. Ее источники - те 15 процентов слов Иисуса, которые автор считает истинными. Все высокое и прекрасное сосредоточено в этих пятнадцати процентах.
   Итак, остается образ Иисуса, по сути своей отличный от других образов положительных героев мировой литературы. Сократ "Апологии" Платона, князь Мышкин в "Идиоте" Достоевского или доктор Живаго соответствуют  прежде всего авторскому идеалу, а здесь, получается, мы должны заменить автора (если мы профессиональные новозаветники),  или принять чужую реконструкцию. Выходит как-то запутанно и неправдоподобно. Иисус как положительный герой Марка или Иоанна нас уже не устраивает, мы уже не можем войти в какое-либо осмысленное отношение с ним, в то время как с Сократом Платона возможно отождествление.
   Действительно, что-то было: прошел пророк, возбудивший и поразивший современников. Затем происходит почти мгновенная мифологизация его образа. Но почему мы думаем, что свет исходит от этих "настоящих" искорок, а не от целостных образов, продуктов творчества церкви и евангелистов?
   Если мы не считаем Библию обязывающим нас Священным Писанием, а просто собранием литературных памятников, то нам не нужно продумывать неинтересные вопросы о ее безнравственных страницах (это чисто богословская  постановка вопроса, нас она не касается), о том, как нейтрализовать новозаветный антииудаизм и т.п. И тогда, наверное, проще считать Иисуса целиком артефактом раннего христианства, а евангелиста Марка - великим писателем. Опять получается, что недостижимое "бывшее-на-самом-деле" вовсе не так уж важно. Определяет  интеллектуальную историю и наше мышление то, к чему вполне можно прикоснуться: наличные литературные памятники и традиция их истолкования. В нашем случае: культура реального христианства, которому свойственно стремиться к своим мифическим истокам.
   В самом деле: разве мы можем сказать, что Франциск Ассизский "неправильно" понял образ Иисуса? Мы оба знаем примеры подлинного "следования за Христом", не обусловленные предварительным литературоведческим и историческим анализом. Похоже, что только такие примеры и дает нам история.
   Вот что получается: обратимся ли мы к историческому изучению Нового Завета или к достижениям современной философской теологии, нам захочется в итоге представить себе демистифицированное христианство, а это уже известный вопрос Бонхёффера: как возможно "безрелигиозное" христианство? Бонхёффер мыслил категориями диалектической теологии, противопоставившей принципиально хорошее христианство принципиально плохой религии (так у раннего Барта). В сущности "безрелигиозное" у Бонхёффера и значит "демистифицированное", освобожденное и от толщи религиозной культуры, и от супранатурализма.
   При первом чтении тюремных писем Бонхёффера я переживал этот вопрос о безрелигиозном христианстве как затяжной прыжок с парашютом, который может еще и не раскрыться. Так получилось, что Бонхёффер успел задать вопрос, в полной готовности разработать в ответ программу "безрелигиозного толкования библейских понятий", но его ответ нам неизвестен (может, он и существовал, как знать).
   Но опять же: Бонхёффер был насквозь религиозным человеком, его сформировало лютеранское благочестие, и в своих письмах из Тегеля он обращался к другому религиозному человеку. А если ответ, - как я думаю, - отрицателен? Безрелигиозное христианство никак невозможно, затяжной прыжок - иллюзия, потому что глубины нет и высоты нет. Мы просто покидаем пространство религиозной культуры, прыгаем со сцены на пол и вдруг оказываемся на одном уровне с публикой.  (Я, может быть, запутался в метафорах, но суть дела - иллюзорность глубины, das Rätsel gibt es nicht, "загадки нет"). Общезначимой оказывается именно политическая позиция Бонхёффера, либерального консерватора и немецкого патриота.
   Вспомним знаменитый тезис Бонхёффера про mündig gewordene Welt, "повзрослевший мир". "Взросление" соответствует у него нашему понятию о Новом времени. А христианство? А другие классические религии? Они способны к "взрослению"? Да, но именно в смысле приспособления к "современности", то есть так, как я это здесь пытаюсь описать.
   Вот я нахально заявляю: "глубины нет и высоты нет". Истинно религиозный человек возразил бы мне (если бы снизошел), что настоящим евреем можно стать, лишь обогатив память знанием всех богатств, которые накопила религиозная мысль Израиля и, конечно, лишь приобретя опыт соблюдения всех 613 заповедей. - Да, конечно. Но я бы попросил этого религиозного человека попытаться поверить, что эти богатства и этот опыт обозримы качественно и поэтому в какой-то мере доступны и мне. Например, я знаю, какую радость дает жизнь в ритме литургического года. И так можно долго перечислять: открытие того, что священные книги и традиция способны отвечать на новые вопросы; сознание того, что через тебя проходит связь времен в сообществе избранных; уверенность в присутствии собеседника...
   И теперь: как же может выглядеть сообщество людей, объединенных приязнью к образу Иисуса? - Бонхёффер писал, что в повзрослевшем мире христиане пока что могут проявить себя как христиане лишь добрыми делами и молитвой. И я всегда понимал так, что речь у Бонхёффера идет  об индивидуальной молитве. Публичная молитва, если это не рецитация традиционного и потому нейтрального литургического текста, часто и даже обычно оказывается формой паренезы или индоктринации. Прагматика авторской публичной молитвы такова, что ее адресат на самом деле не Бог, а собрание молящихся: они узнают от автора молитвы (особенно если это лидер), каково здесь и теперь (в этой общине) правильное христианское отношение к текущим делам, упоминаемым (хочется сказать "рассматриваемым") в молитвенных прошениях. Фиктивность адресата может подорвать у некоторых участников доверие к "чистоте" правил игры. Поэтому публичная молитва не годится в качестве проявления христианской жизни. Или не так резко: я уже не могу в ней участвовать и знаю, что некоторые другие люди разделяют это отношение.
   На память приходит голос Бёллевского клоуна из уже далекого 1963 года:
      "Они молились по какому-то тексту, составленному Кинкелем, ужасно программному: "... и молим Тебя научить нас равно воздавать и традициям старины, и новым веяниям", и так далее, и только потом перешли к "теме" вечера: "Бедность в нашем обществе".
   На это Вы можете возразить, что настоящее место паренезы - в проповеди, а не в молитве. Но опять же: нормальные, неущербные взрослые люди вообще,как я надеюсь, не испытывают потребности в том, чтобы их поучали, то есть воспитывали, снабжали моральными или метафизическими директивами, так же как и сами они не испытывают потребности воспитывать других взрослых людей. Ведь жанр проповеди предполагает монологическое слово, обращенное сверху вниз (как бы это ни смягчалось в практике либерального протестантизма). Ситуация проповеди в сегодняшнем мире - либо игровая (игра в дочки-матери), что соответствовало бы моему главному тезису, либо эта ситуация свидетельствует о социальном неблагополучии.  Проповеднику требуется некоторое ... хочется сказать "нахальство". Вот если бы после проповеди были возможны вопросы и выступления... Тогда это был бы нормальный доклад с обсуждением, - не специфически христианский, но вполне безупречный речевой жанр.
   И напоследок - еще одно соображение о разной природе светского гуманизма и всех известных нам изводов христианства как главной религии западной цивилизации, в которой и возник гуманизм.
   Либеральный гуманизм в идеальном виде - это чистая потенция, это допущение любых содержаний, лишь бы они не исключали возможности взаимного сосуществования. В этом смысле гуманизм противостоит теологически окрашенной морали, то есть всем этическим системам, санкционированным единой Истиной. (Ср.ненависть Фридриха Ницше к "теологам".) Гуманизм формален, у него нет  содержательного пафоса, которого взыскуем мы, религиозные люди. Перефразируя формулу утилитаризма, можно сказать, что гуманизм ищет максимального удобства для максимального числа людей. Вопрос задается о формальных условиях возможности этого удобства, пафос "служения людям" для гуманизма необязателен. В экстремальных (неблагоприятных для человека) ситуациях гуманизм может приобретать религиозные обертоны жертвенности, но не в этом его субстанция.
   Если этот бессодержательный гуманизм возьмет верх, то "одной иллюзии" (Фрейд) обеспечено будущее.

 

           

 

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img34.imageshack.us/img34/1634/gorgulia.jpg

Ответ: Письмо о религии (окончание)

Возьмем, к примеру,  повсеместно ведущиеся дискуссии о смертной казни. Если ее противник говорит, обращаясь к широкой публике через средства массовой информации: "Смертная казнь недопустима, ибо жизнь человеку дал Творец, и человек не вправе отнять ее ни у себя, ни у других", или (еще хуже): "Христос умер за всех, и за этих преступников тоже", - то такие аргументы действуют отчуждающе на всех неверующих (говорящий позволяет себе не замечать их) и на часть верующих (они понимают,  что это фальшивая нота). И ведь действительно, существуют доводы против смертной казни, более убедительные, чем эти теологические аргументы.
-------------------------
А какие?

 я бы так

я бы так предложила: человека тётка рожает, в своем величии-слабости-самоотдаче-беззащитности-доверии к этому миру (в наивной теплой сучьей надежде что как же иначе, что этот её плод, ее произведение, кому-то нужен, что вообще жить стоило, ну как в раннем рассказе Горького где лирический герой принимает роды у гулящей девки), -  а к небытию его приговаривают закоренелые проф-импотюги, старые мужики которые кроме как мочить в сортире чужими руками ничего уже не могут.
 [ ]
=============================
комментарий модерирован согласно правилам сайта