Живые и мертвые

Средняя оценка: 7.7 (7 votes)
Полное имя автора: 
Гольдштейн Александр Леонидович

      Русское телевидение на один вечер изъяло из торгового оборота скаредное благоразумие будней и впритык подошло к той границе, за которой царствует бескорыстная расточительность, от века чреватая неясными следствиями: первый канал, подключившись к так называемой международной TV – премьере, выдал «Мертвеца» («Dead Man») Джима Джармуша. Щедрость же самого автора фильма относится к загребущим ухваткам американского кинобизнеса (из этого вавилонского Назарета больше никто не придет, хорошо хоть талибы сожгли у себя весь целлулоид), как индейский потлач с оголтелыми его дарами – к протестантскому скопидомству, а Пантагрюэлова обжираловка – к разблюдовкам из саранчи в общепите. Месмерическая помраченность картины равна лишь ее просветлениям. Оба потока лучей образуют зону особого и, хочется верить, запретного удовольствия. Почва, на которой растут эти интересные чувства, не только и порой даже не столько эстетическая: она хуже или, напротив того, много лучше, то есть еще беспощадней. Она сверху донизу, включая глину, суглинок, супесь, песок, пропитана темой фундаментального нарушения порядка (обсуждением этой темы, заметим для точности), и отсюда черная радость, прозрачное свечение в кадре и странная убежденность, что какие-то слова, будь ты человек, а не критик, придется сказать неприлично открытым текстом, меж тем как его композиция заставляет начать с идеологии вестерна, превращенная форма которого послужила источником «Мертвеца».

     

     
Вестерн – жанр смерти. Его бодрая экономика в корнях своих танатальна, родовую основу ее составляет серия последовательных умерщвлений или строительных жертв; чтобы не напрягаться, назову те из них, что вспомнились сразу, навскидку. Прежде всего в этих фильмах разрушено, а вернее, еще не создано элементарное право, не говоря уже о полном пренебрежении римским юридическим принципом – на Дальнем Западе для него покамест не расчищено место. На первый взгляд, такое суждение кажется чушью, ведь шерифы, ковбои, владельцы салунов, несколько шалых красоток и прочая разудалая шелупонь, по которым плачут галеры, тюрьма и веревка, установили хоть видимость или подобие законности там, где раньше выли шакалы, бесконтрольно носились мустанги и делавары драли скальпы с гуронов, но этот чахлый закон и порожденное им уголовное равновесие выточены под своевольную личность, дабы она ничем не стесняла своих скорострельных амбиций. Во-вторых, трещины прошли по всему телу дикой природы, испохабленной телеграфными столбами и железнодорожными линиями. Первозданная натура уже никогда не будет прежней, но этого мало: уничтожили ее одушевленных полпредов-насельников – краснокожих индейцев. Практическому решению больного вопроса (задолго до Буффало Билла – вот бы он удивился, прослышав) предшествовали смелые акции европейского сенсуализма, который, по мнению Андре Глюксмана, и был настоящим интеллектуальным виновником этого простодушного геноцида. Провозгласив, что нет ничего в разуме, о чем бы не ведало чувство, Джон Локк, не подозревая о том, загодя освободил Америку от индейцев: разум именно потому не мог их вместить, что чувство не допускало в себя бытованье Другого и картечью оборонялось от наваждений.
Вестерн обозначил пункты, ставшие неизбывной виной американской культуры и жизни, которые, сознавая греховность содеянного и непристойно-сладкий восторг от его результатов (так племя просит прощения у своего покровителя-медведя, убитого на охоте), сделали все, чтобы вину искупить, а мертвых вернуть из могилы. Правовой формализм долго упрашивать не пришлось – он отрядил себя во главу местного бытия и проник во все его поры, определив в том числе и поэтику звездно-полосатого фильма: трудно найти опус, в котором защита и обвинение, два подвида современного жречества, не состязались бы друг с другом под сенью судебного гласного капища. Угасающая природа обзавелась экологическим фундаментализмом, сделавшим ставку на белоснежно-бесслезную чистоту и прозрачную укутанность; если нужен эксцентричный арт-символ этой работы, одолжимся по ленд-лизу у Кристо, что умудрился спеленать острова и Скалистые горы, - впрочем, он подражал нездешнему режиссеру. Дай волю зеленым, и они, сохраняя леса и поля, за ненадобностью выгрызут всю остальную культуру, ибо в ней, как в любом типе жизни и в отличие от платоновских идеальных концептов, всегда есть мусор, грязь и отходы. Индейцы очнулись от морока в отведенных им резервациях и там тихо ткут свои коврики, сооружают волшебные ярмарочные сноловки («dream-catcher» - запамятовал, как будет на ихних наречих) и вообще этнографически представительствуют. Говорят, что в Сиэтле они нередко валяются на улицах возле баров; то ли организм, по сей день тяжко зависимый от огненной воды, отравлен ею в семи поколениях, то ли не принимал ее изначально, но с обреченностью, по причине дороговизны пейотля, требовал забвения, растворения, смерти.
      Но гальванизаторское усердие американской гуманитарной культуры, раздавшей всем сестрам по серьгам, вянет и чахнет в жарком, нимало не сентиментальном дыхании вестерна, который, надругавшись над ирокезами на лоне природы, удостоил тех и другую мощного литургического воскресения, потому что вестерн через гибель дарует новую жизнь, иными словами, он также  - жанр воскрешающий. С одной стороны, так поступает любое искусство, где Фортинбрасов похоронный отряд для того и собирает покойников в общую кучу, чтобы те быстрее и скопом начали кланяться публике, но, с другой, - у вестерна имеются собственные, эпические основания. Как эпос, он нечеток в разграничении жизни и смерти, изнаночного и лицевого миров, тяготея к циклическим возвращениям уничтоженного, а из всей человекоподобной орнитологии выделяет лишь Феникса. Так, в гениальном повествовании о телеграфной войне («Вестерн Юнион» Фрица Ланга) протагонист долго сматывает с обожженых рук бинты – разумеется, это погребальное полотно – а затем беспромашно стреляет, отвоевывая себя у небытия.
Джармуш забирает у вестерна почти все его кодовые атрибуты, он арендует насыщенный фон револьверных смертей и мстительных воскресений и соединяет эти мотивы с европейским, от античности до нашего времени, мифом о поэте, приговоренном к исполнению своего гибельного назначения. Странный альянс как будто несоизмеримых начал вовлекает картину туда, где кинокамера доселе еще не работала; не исключено, что это действительно область магического, но на сей счет говорить должен сведущий.
Мелкий счетовод по имени Уильям Блейк (играет его Джонни Депп, наполовину индеец-чероки, что для фильма небезразлично), не прочитавший ни строчки стихов своего однофамильца и тезки, как бы случайно совершает убийство и вынужден бежать от нанятых шерифом эриний – трех гротескных субъектов, один из которых, ну совершеннейший монстр, по ходу преследования кончает напарников, как допреж того изнасиловал, зажарил и съел обоих родителей. В лесу Уильям Блейк встречает блуждающего вечным Улиссом образованного индейского отщепенца и мистика-духовидца по прозванью Никто (так отрекомендовался Одиссей Полифему-циклопу), которому ясно, что совпадение имен не случайно, и Блейку-II – или это загробное, все позабывшее воплощение великого Уильяма – предстоит страшное возвращение к своей поэтической сути, о коей тот и не догадывается. Неважно, что он не владеет версификацией и не читал ни одной книги, кроме конторской; поэзия веет, где хочет, и револьвер не ущербней пера и чернил. Первый Блейк писал стихи и рисовал гравюры – повторять это не нужно. Второй, как затравленный волк уходя от погони, возьмет в руки оружие: исполнение той же судьбы, которой противиться невозможно, и поэты не спрашивают, кто их приговорил к этой участи, но беспрекословно ее соблюдают.
      Чем больше несимпатичного народу кладет младший из Блейков, тем крепче в нем ощущение того, что он автор стихов, сочиненных предтечей и провозвестником его имени. Это не самоообман, не гордыня. После возвращения к истинной поэтической вере он не знает ни страха, ни былой близорукости, а его тело, подвластное только фатуму, отныне открыто ослепительным постижениям. Теперь он и вправду поэт, которому суждено быть лишь проклятым, - он сделал снайперской явью упование сюрреалистов, твердивших, что простейшим творческим актом будет стрельба по толпе и тот, кто не способен отважиться на такое, сам должен подставить живот под револьверное дуло. Некогда жалкий омоним, он заслужил право на легендарное имя, оплатив его тем мистическим дерзновением, что отличало старшего Блейка, соткавшего из своих стихов эту сомнамбулическую реальность.
Раненный, прошедший сквозь ад в его браковенчании с небом (так называлось одно из видений предтечи, то есть уже самого Блейка II), он не только становится равен другу-индейцу и людоеду-преследователю, которые тоже поэты, ибо вышли за пределы обыденного, но превосходит их безоглядностью своего разрушительного созидания. Неудивительно, что погибают все трое, но умирающий Блейк, уплывая в пироге туда, где его дожидается новая жизнь как решающее воссоединение с именем и стихами, успевает заплатить табачную дань Харону, а значит, он в этой истории триумфатор. Финальный кадр, стилизованный под блейковское литографическое духовидение, показывает небо и воду, застывшие в совершенстве своего равновесия. «Что называется», добавил бы Александр Введенский, чтобы чуть снизить интонацию пафоса и тем самым сделать ее сильнее. Это удивительно пофасное и «патетическое» (Эйзенштейн) кино - «Dead Man» Джима Джармуша.
      Сперва одно замечание на полях: фильм был бы невозможен без психоделической революции последних десятилетий, в результате которой в литературе и кинематографе обжился целый выводок хитро придуманных наставляющих мистиков родом из детства – голодного Третьего мира. Но если Оливер Стоун в фильме «Doors» рубанул с прямотой римлянина, изъяв своего учительного старика из повсеместно размноженной, иждевением Карлоса Кастанеды, тайной мудрости народа яки, то Джармуш поступил не в пример тоньше, а его обаятельный, с пейотлем и афоризмами, индейский философ инспирирован, как и прочая эзотерика, бледнолицыми – он начитался стихов Блейка, и оттуда, как говорится, все рифмы.
      А теперь простейший вопрос касательно упомянутого в начале заметки запретного удовольствия. Ведь «Мертвец» позволил мне пережить именно эти эмоции. Иными словами, не буду ли я полным кретином, ежели отнесу то, что мне было показано, не к разряду метафор, а возьму это в прямом плане? Ну, в смысле, что когда поэт стреляет, то он не только духовно возносится, но и целится, не забыв нажать на крючок. И этот поступок равен самым прекрасным стихам, он и есть такие пороховые стихи. И его жертва падает, умирая. Я же при этом испытываю чистую радость, но не ту, что от обычного триллера, где клюквенной крови немерено и трупов никто не считает, поскольку это простая туфта. Нет, увольте, наслаждение иного рода заставил меня испытать «Dead Man»: переживание от убийства как акта глубокой, очистительной трансгрессии, метафизического – но не метафорического! – выхода на ту сторону, в иное измеренье реальности, что и составляет сущность поэзии – языка желания и творимой утопии. Бретон, когда говорил о стрельбе по толпе, между прочим, отнюдь ну шутил и не прятался за эффектным сравнением. Короче: я могу в кои-то веки довериться непосредственному смыслу слова и образа, если получаю от них совершенно определенные эмоции (еще раз назову их запретными), и тоже считаю, что поэту не следует быть человеком – не только теплым, но и холодно-горячим?
      «Не нужно воспринимать это слишком буквально», - сказал мне мой друг поэт. А как в таком случае? В качестве «визуального ряда»? Но ощущения от обычного, конвенционального кинематографа, даже самого замечательного, даже якобы алчущего священного ужаса, у меня бывают другими, вегетарианскими, совсем не теми, что были вызваны «Мертвецом». Поверьте, я уже не так молод, чтобы не различать между родами и видами собственных удовольствий.

P.S. Выходные данные фильма завершаются припиской о том, что на съемках не был причинен вред ни одному из животных (в кадре находилась, к примеру, мертвая косуля). Тут одно из двух: либо Джармушу на людей наплевать и он нам еще покажет, либо он как другие – трепещет и маскируется. Не знаю, что думать. Помню одно: Тарковский на съемках «Рублева» сжег корову.

 

 


Информация о произведении
Полное название: 
Живые и мертвые
Дата создания: 
1996
История создания: 

Публиковалось в израильской периодике (еженедельник "Окна", 1996)

Ответ: Живые и мертвые

Тринидад, если хотите, я тут набросаю картинок из фильма, а вы уж лакируйте, как считаете нужным.

Ответ: Живые и мертвые

Отличная статья! Дедушка Мороз, Вы прочитали?
Спасибо большое, Лок! Набрасывайте, конечно. Но, я думаю, достаточно будет вот этого последнего кадра - лодка, уплывающая в пространство, где вода сливается с небом.

Ответ: Живые и мертвые

Всё так, но не будем забывать, что Блейк всё же был христианином. Не просто поэтом, а религиозным поэтом. Если бы Джармушу нужен был просто поэт, он выбрал бы любого другого со своими "странностями". Но он выбрал именно Блейка. Того, кто разговаривал с духами, кто верил в Бога. И не просто верил, а был крайне набожным, пропитанным насквозь верой, до умопомрачения. Если Джармуш не учёл этот момент, тогда ладно, соглашусь с Гольдштейном, его статья полно отражает суть фильма. Если же учёл, тогда Гольдштейн упускает одну немаловажную деталь. Ведь я же упоминал, что индеец говорил что-то вроде "кто-то рождён для снов" (я точно не помню, но имелось ввиду, что у каждого Блейка, Смита, Джармуша :)) своя судьба). Оба Блейка были измучены. Один (настоящий) - своими навязчивыми видениями, другой (киношный) - погоней и несправедливыми обвинениями. Один нашёл выплеск своих метафизических переживаний через поэзию, другой "писал" кровью. Один - праведник, другой - откровенный грешник. Разве этот контраст не заметен? По-моему, он налицо. И концовка, как мне кажется, как раз говорит о том, что оба одинаково любимы Богом и заслуживают прощение. И как итог - обретение покоя. В данном случае каноэ, уходящее вдаль и сливающееся с небом как раз символизирует этот покой. Я не знаю, христианин ли Джармуш (и вообще религиозен ли?), но, я полагаю, что метафизический вопрос реальности Бога и прощения присутствует в фильме. Концовка говорит об этом. Таково моё видение. А у Гольдштейна много слов. Создаётся впечатление, что он пишет излишне вычурно. Так и хочется сказать: "Не говори красиво, говори правильно".  

Ответ: Живые и мертвые

Дедушка Мороз, а ведь Бог у всех там разный, так кому и кого там прощать. Юноша с бантиком принял судьбу воина-убийцы и прошел по этой дороге до конца. О Боге спорят, а предначертание свое стараются выполнить.
А насчет "не говори красиво"... Не знаю, его стиль, как мне кажется, подходит "Мертвецу", как о нем ещё говорить?

Ответ: Живые и мертвые

При чём тут все остальные и юноша с бантиком? Я говорю о главных героях - Блейке и индейце. Вокруг них разворачивается действие. Все остальные это антураж. В Библии (в первую очередь, в Ветхом Завете) тоже много насилия. Но это фон, на котором показывается стоицизм верующих (но не специально выдуманный, а реальный). Здесь же стоицизма нет, здесь есть мучения и как способ их прекратить - убийство, что расходится с христианским миропониманием. То есть "новый" Блейк - грешник. Но последний кадр навёл меня на мысль, что и он будет прощён. ) Насчёт Гольдштейна спорить не буду, потому что это моё личное ощущение от прочитанного. У каждого своё. Я просто считаю, что можно было написать проще и понятнее.

Ответ: Живые и мертвые

Блейк вначале - именно прилизанный юноша. С бантом. Я о нем и говорила. И Бог разный и у него, и у индейца. И у Джармуша, наверное. То есть мне не кажется, что здесь речь о божьем прощении и его любви. Речь о силе принять тот путь, о котором ты и не помышлял, но смог понять, что он - единственный твой путь, вне зависимости от  твоего Бога, твоего воспитания, взглядов и культуры.

Ответ: Живые и мертвые

Со всем согласен, но меня мучает одно но. Причём тут тогда поэт Блейк-набожный христианин? Или связь так...произвольная?

Ответ: Живые и мертвые

Наверное, из-за его стихов. Про то, кто для чего рождён. То есть не из-за набожности, а из-за поэтических прозрений.

Ответ: Живые и мертвые

Не думаю. Там говорилось о том, что они оба поэты. Только один писал на бумаге чернилами, а другой - кровью. Для чего это различие? У каждого своё призвание? Может быть, и это. Тогда у Джармуша просматривается нездоровое возвеличивание насилия. Насилие как метафизический акт прозрения. Своеобразная поэзия на крови. Извращенство, одним словом. :)

Ответ: Живые и мертвые

А Гольдштейн именно об этом и говорит.
Насилие не для всех. Просто Блейк Джармуша был рожден для вечной ночи.

Ответ: Живые и мертвые

Тринидад, там в ссылках на критические работы кадры из фильма и картина Блейка Борьба ангелов добра и зла, посмотрите, что подойдет, остальное выбросьте. заключительного кадра эффектного я не нашел, все какие-то блеклые.

Ответ: Живые и мертвые

круто. а я всегда думал, что этот фильм о вреде курения. ну или о пользе, -- это как посмотреть на очистительную трансгрессию

Ответ: Живые и мертвые

да, с табаком там неясно - то ли на пользу, то ли во вред.

Ответ: Живые и мертвые

Вроде табак там, как дань богам. Или я что-то путаю...

Ответ: Ответ: Живые и мертвые

Дедушка Мороз wrote:

Вроде табак там, как дань богам. Или я что-то путаю...

Если помните, индеец на эту тему что-то такое уже в конце фильма говорил.

одно из двух:

одно из двух: либо Джармушу на людей наплевать и он нам еще покажет, либо он как другие – трепещет и маскируется. 

вот хороший вопросик! Я тут вспомнила другой фильм Ночь на земле. Там в одной из новелл один итальянский поц сажает к себе в машину священника и ,не теряя времени попусту, начинает ему исповедоваться. Так уж получилось, что священник умирает во время исповеди. Да, разволновался в общем, достали его исповедью...а потом этот придурок мертвого высаживает, какой с него прок теперь, и пристраивает на скамейке будто бы тот просто присел отдохнуть, а священник все норовит под скамейку скатиться, пьянь изображает......
я так смеялась....хотя, понятно дело, священника жаль. Это была не самая лучшая ночь в его жизни...
Ну вот я подумала - это Джармуш тогда уже начал стиль оттачивать и судя по всему его тарковские коровы сразу не устроили.

Дедушка Мороз, прошу Вас, посмотрите этот фильм!

benefactor

О вреде курения - это фильм кофе и сигареты

тринидад wrote:О

тринидад wrote:
О вреде курения - это фильм кофе и сигареты

Судя по некоторым из эпизодов - кофе такое же зло )))

Ответ: Живые и мертвые

фильм не знаю, песня есть такая:
кофе и сигареты
в планах на лето
в планах на лето
)

Ответ: Живые и мертвые

я не в курсе, есть ли на англ. аналог фразеологического оборота "нервно курит в углу", но к джоннидеповскому Блейку применить его никак не получится.... хотя мы же не знаем, чем он занимался там... в лодке

Зоя

да. да! Там однажды и чай приличной марки как-то тоже не на здоровье оказался))

Ответ: Живые и мертвые

С чаем это где, где Билл Мюррей? Приду домой, пересмотрю, не помню всех.

Ответ: Живые и мертвые

как видим, на предпоследней иллюстрации - Джонни Депп в лодке - "курит табак" и необычайно спокоен! :-)


Ответ: Живые и мертвые

хм.. как всегда, совершенство)