Несколько слов английскому писателю

Средняя оценка: 7 (2 votes)
Полное имя автора: 
Бунин Иван Алексеевич

Уэллс рассказывает по воскресеньям о своем сентябрьском путешествии в Россию. Вот суть его рассказов (курсив мой*):

(* курсив отметить не удалось, см. электронный текст по ссылке)

- Я провел в России 15 дней, был в Петербурге, жив у своего приятеля Горького, был в Москве, всюду свободно разгуливал, видел почти все, что хотел... Русская действительность необыкновенно жестока и ужасна... Огромный, ужасающий, небывалый в мире и непоправимый развал... Великая держава погибла, благодаря шестилетней войне, своей внутренней гнилости и империализму... Среди всеобщей дезорганизации власть взяло правительство, ныне единственно возможное в России... Ценой многих расстрелов оно подавило грабежи и разбои, установило своего рода порядок... Социальный и экономический строй прежней России, столь схожий с европейским, развалился - и это грозное предостережение всей Европе...
- Развал этот очевиднее всего в Петербурге. Его дворцы теперь пусты или странно полны пишущими машинками новой власти, борющейся с голодом и иностранными завоевателями. Из всех несметных магазинов осталось с полдюжины лавок, среди них посудная и цветочная. Удивительно! В городе, где почти все умирают с голоду, все оборванны и в грязи, я мог купить за 5000 руб. букет крупных хризантем...
- Для осуществления государственного контрол и помехи спекулянтам закрыты и все рынки. Пустота придает городу нелепый вид, редкие прохожие в лохмотьях всегда торопятся, всегда с какими-то узлами, точно убегают куда-то. Мостовые в глубоких ямах, их ломают и растаскивают, равно как и деревянные дома...
- Советская статистика, очень откровенная и правдивая, говорит, что смертность среди остатков голодающего и страшно подавленного петербургского населения увеличилась почти вчетверо, рождаемость очень пала...
- В узлах прохожих - пайки или предметы торговли, обмена на продовольствие, хотя всякая торговля считается в России спекуляцией и со спекулянтами там разговор короткий - расстрел...
- Каждая станция - тоже толкучка, где торгуют продовольствием крестьяне, имеющие вид сытый. Они не против советской власти, они лишь истребляют иногда реквизиционные отряды, но это не восстания, - ничего подобного нет... Все прочие классы в большой нужде. Много лишь чаю, папирос и особенно спичек1 (и прекрасных). Но нет ни простынь, ни вилок, ни ложек - ничего дл домашнего обихода. Лекарств тоже нет. Нет даже бутылки для горячей воды, чтобы положить в постель...
- Всякий маленький недуг вырастает в серьезную болезнь. Почти все имеют хворый вид. Веселый, жизнерадостный человек - редкость... Операций делать почти нельзя...
- На собрании писателей Амфитеатров2 обратился ко мне с длинной и горькой речью. Он хотел, чтобы все сняли пиджаки и показали то рубище, что под ними... Все в этом разрушенном городе ужасающе голодают и мерзнут. Прошлой зимой во многих домах было ниже нуля, санитарные трубы замерзли, лопнули, - вы понимаете последствия. Все сбивались в одну комнату, коротая время за чаем, в полутьме...
- Железные дороги почти не действуют. Но, если бы и действовали, все равно был бы голод, - Врангель захватил продовольствие на юге... Во всех бедствиях виновны не большевики. Они не разрушали России ни силой, ни коварством. Нездоровый строй сам себя разрушил...
- Не коммунизм, а капитализм выстроил эти огромные, невозможные города. Обанкротившуюся империю загнал в шестилетнюю войну не коммунизм, а европейский империализм, ввергнувший Россию в целый ряд субсидированных нападений, нашествий и восстаний... Керенский не сумел заключить мира с Германией - и русский фронт покатился назад, домой...
- Искусство, литература, наука - все погибло в общей катастрофе. Уцелели одни театры: в Петербурге каждый день 40 спектаклей, то же и в Москве...
- Я слышал Шаляпина. Мы обедали у него. Он берет 200 000 рублей за выход и сохранил нормальную обстановку. Горький здоров, вырос духовно... Он не коммунист, как и я. Он при мне свободно спорил в своей квартире против крайних взглядов бывшего председателя петербургской чрезвычайки. Он завоевал доверие и почет у большевиков, одержим страстным сознанием ценности западной культуры, сделался официальным спасателем остатков культуры русской... организовал «Дом Науки». Тут центр выдачи пайков ученым, тут для них ванна, парикмахер, портной, сапожник... Я видел несчастные, озабоченные фигуры Ольденбурга3, Карпинского4, Павлова5...
- Наша блокада отрезала их от культурного мира; они лишены инструментов, даже простой бумаги, работают в нетопленых лабораториях... Многие из них уже впали в отчаяние. Они целых три года со ступеньки на ступеньку спускались в полный мрак, никак не ожидали, что увидят свободного, независимого человека, который так легко приехал из Лондона, которому возможно не только войти к ним, но и вернуться в потерянный для них цивилизованный мир. Точно неожиданный луч света в темнице!
Я видел Глазунова6, это уже не прежний большой, полнокровный человек, он худ, бледен, платье на нем висит. Он еще горит жаждой увидеть европейский город, полный жизни, во всем обильный, с веселой толпой, с теплыми светлыми комнатами. Я понял, до чего одаренные люди зависят от прочно организованной цивилизации...
- Смертность среди выдающихся русских людей теперь чрезвычайно высока. Они не могут жить в хижине кафра...
- Писание новых книг, кроме поэзии, прекратилось в России, но большинство писателей работает при грандиозном издании горьковской энциклопедии всемирной литературы, над переводами для нее... хотя как будет распространяться эта литература? Книжные лавки закрыты, книготорговля, как и всякая другая, запрещена... Большевики, верные лишь Корану Маркса, не только лишенному созидательных идей, но и враждебному им, никаких планов строительства новой жизни не имеют, знают лишь классовую борьбу, во всем неуклюже импровизируют... Возможно, что эта жизнь умрет на руках у них...
Такова суть двух огромных, повторяющих все одно и то же статей Уэллса. Третья - вариант двух первых. Уэллс говорит: был в России строй «еще более слабый, гнилой, чем наш», потом пришла великая смута, керенщина, «болтовня партий», «трупы на улицах»... Одни большевики «имели волю, веру, организацию» (волю к чему, веру во что - Уэллсу безразлично), одни большевики установили некоторый порядок; власть их, конечно, странна уже хотя бы по одному тому, что «в России совсем нет еще рабочего класса», «коммунистов не наберется и одного процента», но ведь Колчак, Деникин, Врангель - «авантюристы, разбойники, лишенные всякой идеи», а у большевиков она все-таки есть, «они выше своих врагов, хотя неуклюжи, кровавы»... «они дали народу землю, мир с Германией»... «чрезвычайки подавили всю оппозицию, в них работают люди узкие, фанатики, но честные, работающие с определенной целью»... Марксизм учение тупое, «я ненавижу даже бороду Маркса и его совиную физиономию», и большевики, будучи марксистами, смешны для меня, жалки своей верой в европейскую революцию, «которой, конечно, не будет», но они «честные люди»... Что будет Уэллс писать дальше, я не знаю, да и не интересуюсь, ибо справедлива английская пословица, что для того, чтобы узнать, испортился окорок или нет, вовсе не надо съедать его весь. Но то, что я уже узнал, то, что я уже услыхал от английского писателя, возмутило меня, писателя русского, до глубины души.
Нельзя не отозваться на слова такого известного и, значит, влиятельного человека, как Уэллс, и вот я экстрактирую его статьи, чтобы резче выступил их ужасный, а порою смехотворный смысл, сжато повторяю их с определенной агитационной целью - слушайте, слушайте, христиане, люди XX века и цивилизованного мира, что говорится о России не одними нами, которых подозревают в пристрастии, но и знаменитыми англичанами!
Мне, которому слишком не новы многие открыти Уэллса насчет ужасов в России, было все-таки больно и страшно читать его; мне было стыдно за наивности этого туриста, совершившего прогулку к «хижинам кафров», в гости к одному из людоедских царьков (лично, впрочем, не людоеду, «он не коммунист, как и я») - стыдно за это неподражаемое: «бедные дикари, у них нет даже бутылки горячей воды для постели!» - стыдно за бессердечную элегичность его тона по отношению к великим страдальцам, к узникам той людоедской темницы с «ванной и парикмахером», куда он, мудрый и всезнающий Уэллс, вошел, «как неожиданный луч света», куда «так легко», так непонятно легко для этих узников прогулялся он, «свободный, независимый» гражданин мира, не идеального, конечно, но ведь все-таки человеческого, а не скотского, не звериного, не большевистского, - стыдно, что знаменитый писатель оказался в своих суждениях не выше любого советского листка, что он без раздумья повторяет то, что напел ему в уши Горький, хитривший перед ним и для блага Совдепии, и для приуготовления себе возможного бегства из этой Совдепии, дела которой были весьма плохи в сентябре. Я обязан сказать кроме этого еще и то, что я, не 15 дней, а десятки лет наблюдавший Россию и написавший о ней много печального, все-таки от всей души протестую против приговоров о ней г.г. Уэллсов.

Похоже, что Уэллс поехал в Россию, где остались только прекрасные спички, хризантемы и поэзия советских поэтов, частью из любопытства, частью потому, что такие поездки дают сенсационный материал для статей, и, главное, с целью патриотической: подтвердить «правильность» английской политики, говорящей, что Россия все равно погибла и что для ее же блага нужно вступить в сношения с правительством, «увы, единственно достойным ее» и на траты за «передышки»7 весьма щедрым.
Я объясняю себе дифирамбы Уэллса Горькому прежде всего тем, что г.г. Горькие весьма полезны английским туристам в качестве гидов по советскому аду, вступают с ними в некое безмолвное соглашение, инспирируют их. «Мы, мол, понимаем, что именно нужно знать и слышать вам, вы, конечно, вполне невежественны насчет нашей экзотической страны, но мы подскажем вам кое-что. Скрывать всю нашу гнусность теперь уже глупо, поэтому будем говорить начистоту, не будем прибавлять, что за неимением гербовой пишут на простой - мы власть неважная, но единственно подходящая для России, - будем, кроме того, и плакаться перед Европой: пожалейте несчастный Петербург, гибнущий из-за блокады! Все это полезно и нам и вам. Вы, конечно, не Бог весть какие друзья наши, но все равно, - мы за ценой не постоим, а вы уж признайте нас так или иначе, сделайте вид, что и вам стало жалко «остатков русской культуры» и дайте нам «передышку», а там видно будет, чья возьмет...»
Считаю своим долгом заявить, что дело свое Уэллс исполнил все-таки чересчур неловко и даже комично.
В статьях Уэллса что ни строка, то ужас, - один вид Петербурга и его прохожих чего стоит! - а он только бессердечно элегичен; в его рассуждениях что ни слово, то перл, но он совсем не понимает, как жутки и даже кощунственны порою его смехотворные и наивные замечания: «да, там всюду ужас, смерть, непроглядная ночь, пустота погоста, но спичек, хризантем и пишущих машинок для борьбы с иностранными завоевателями - сколько угодно!» Он не понимает, что некоторые вещи не всегда удобно разглашать, некоторые мысли неловко выражать вслух. Помилуйте, чего только не врали ему о Совдепии, а вот он поехал - и ничего себе, свободно разгуливал, за 15 дней увидел в стране, занимающей часть земного шара, почти все... видел в гостях у Горького всемирно известного палача, который вовсе не кусается, а только «подавляет оппозицию» путем чрезвычайки, который дружит с Горьким (вообще снискавшим себе почет и доверие у палачей, очень, кстати сказать, идейных и честных), видел, говорю, этого палача, и он, представьте, дозволяет свободно спорить с собою этому самому Горькому, находящемуся, слава Богу, в добром здоровье и очень выросшему духовно... И, читая Уэллса, мне то и дело хотелось воскликнуть: «Ах, г. Уэллс, г. Уэллс!»
Вот он наблюдает и мыслит, руководимый своим Виргилием: «Развал небывалый, ужасающий; но ведь он не только есть, но и был, ибо Временное правительство не сумело заключить мира, и русский фронт покатился назад, - так что в чем же виноваты большевики?»
И дальше: «Среди всеобщей дезорганизации власть взяло коммунистическое правительство, для России единственно пригодное, хот в России не наберется и одного процента коммунистов»...
И мне очень хочется спросить: что это такое, г. Уэллс, - наивность, неосведомленность в том, что известно теперь даже детям, или что-нибудь другое?
Разве Временное правительство хотело, да только не смогло заключить мир? Развал нашего фронта разве не есть дело прежде всего большевиков и немцев? Разве не Ленин орал в Петербурге в апреле 17 года: «Да здравствует мир с немцами и - гражданская война, мировой пожар!»
Он, видите ли, совсем не хотел и не хочет шестой год длить войну, он пожалел Россию, - увидал всюду «трупы и дезорганизацию» и волей-неволей взял власть в свои руки, правда, «неуклюжие, кровавые», но единственно подходящие для России, и это империализм «ввергает ее в целый ряд субсидированных нападений и восстаний», а он решительно ни на кого не нападает, он против восстаний и субсидий (и особенно для некоторых английских газет)!
Но нет, г. Уэллс, дело было все-таки не совсем так: Ленины целую неделю громили Москву из пушек руками русских Каинов и пленных немцев, Ленины бешено клялись, захватывая власть: «Наша победа уже не даст подлой буржуазии сорвать Учредительное собрание, навсегда обеспечит вам мир, хлеб, свободу!» - и это Ленины штыками разогнали это самое Собрание, это они, вместо мира, стали тотчас же после захвата власти «ковать» красную армию «на бой со всем буржуазным миром до победного конца», это Ленины задушили в России малейшее свободное дыхание, они увеличили число русских трупов в сотни тысяч раз, они превратили лужи крови в моря крови, а богатейшую в мире страну народа, пусть темного, зыбкого, но все же великого, давшего на всех поприщах истинных гениев не меньше Англии, сделали голым погостом, юдолью смерти, слез, зубовного скрежета; это они затопили весь этот погост тысячами «подавляющих оппозицию» чрезвычаек, гаже, кровавее которых мир еще не знал институтов, это они, которым вы дерзаете противопоставлять «разбойников» Деникина и Врангеля, целых три года дробят черепа русской интеллигенции, они заточили в ногайский плен великих Павловых, это от них бежали все имевшие возможность бежать - ум, совесть, честь России, - это благодаря им тщетно вопил к христианской Европе покойный Андреев: «Спасите наши души!» - это при их ханской ставке из всех русских писателей осталось почти одно отребье их да ваш «приятель», скупающий на казенные деньги полуживые души и голодные животы русских интеллигентов дл этой подлой комедии с «энциклопедией» - в стране, несчастные, оплеванные, раздавленные сыны которой, точно выходцы загробного мира, дивятся вам, даже пугаются вас, «свободный, независимый» Уэллс, грозящий буржуазному миру, как и я когда-то грозил «господам из С.-Франциско»: «Горе тебе, Вавилон, город крепкий!» - и не понимающий, что на этой бедной земле все-таки все познается, увы, по сравнению.
«Ценой многих расстрелов они подавили грабежи и разбой...» Нет, не «многих», а несметных, все еще длящихся и длящихся, и вовсе не «подавили», а только возвели грабеж в закон, в норму, назвав их реквизициями и «отбиранием излишков», а разбой - трибуналами, чрезвычайками, да и то только в больших городах: по всей прочей необъятной земле русской кровь от руки разбойников и грабителей течет буквально реками уже без всякой нормы, даже не «в порядке проведения в жизнь красного террора», как выражаются советские газеты, паскудные, кровавые страницы коих так часто украшает ваш «приятель»!
«Пишущие машинки новой власти, борющейся с иностранными завоевателями...» - это тоже недурно сказано, не хуже того, что Врангель, захватив Крым, т.е. одну крохотную частичку России, лишил всю Россию всего, всего, кроме советских поэтов, спичек и хризантем!
«Не коммунизм выстроил эти огромные, невозможные города...» Правильно, г. Уэллс, коммунизм не выстроил еще даже и свиной закуты, и вольно же, в самом деле, империализму «строить такие огромные города»!
«В Петербурге каждый вечер 40 спектаклей...» Да, совершенно верно, как и то, чего не скрывает и сама «откровенная и правдивая» советская статистика: и расстрелов каждый вечер 40, 50, 100.
«Наша блокада отрезала Павлова от культурного мира»... Увы, опять и опять немного не так, г. Уэллс, - Павлов не раз, но совершенно тщетно молил выпустить его из ада, столь мило изображенного вами, столь дивно сочетавшего в себе «хижину кафра» - и «Дом Науки» с бритьем для умирающих от голода, чрезвычайку, где «знают, зачем работают», где с рук живых людей сдирают так называемые «перчатки», - и «Дом Литературы», к сожалению, «прекратившейся, за исключением поэзии», в России.
«Горький не коммунист, он растет духовно...» О, да, растет, растет! Он, который 7-го февраля 1917 г. назвал Ленина и Ко «проходимцами, предателями родины, революции, пролетариата, именем коего они бесчинствуют на вакантном троне Романовых», а 1 мая 1919 г. участвовал во «всемирном» съезде коммунистов и говорил, что «русские коммунисты, честнейшие в мире люди, творят дивное, планетарное дело», а недавно заявил, что 95% этих коммунистов «бесчестные грабители и взяточники», - он несомненно растет! Я ведь видел его не три раза в жизни, как вы, знаю его не несколько дней, а 21 год и не дивлюсь этому росту. Много слышал я от него и песен о «ценностях западной культуры», которую вы, г. Уэллс, считаете, впрочем, «гнилою»!
Но я бы никогда не кончил, цитируя вас, доказывая вам то, что уже давно известно всему миру. Вот вы заявляете: «Я понял, до чего одаренные люди зависят от прочной цивилизации...» Что мне остается, как не подписаться под этим великолепным открытием, хот оно, повторяю, и не совсем вяжется с вашими иеремиадами насчет «гнилой цивилизации империалистов»? Вот вы грозно ополчаетесь на «полицейский строй» прежней России, но ведь, г. Уэллс, этот строй был «столь похож» на ваш! Вот вы говорите про Глазунова: «Он еще горит жаждой увидеть европейский город, полный жизни, с веселой толпой, с теплыми, светлыми комнатами» - и у меня застилаются глаза такими едкими слезами горя, каких не дай вам Бог испытать никогда! Часто случается и так: еду или иду я по Парижу, смотрю, думаю что-нибудь совсем не связанное с Россией - и вдруг, в каком<-то> странном изумлении, мысли мои обрываются, и я внутренне восклицаю: ах, Бог мой, вот идут, едут, разговаривают, смеются люди - и ничего себе, никто их не бьет, не грабит, не ловит, никого они не боятся, сыты, обуты, одеты... И тогда сердце мое охватывает такая боль, такая ярость к вашим «приятелям», что не мудрить мне хочется, не спорить с подобными вам, а только кричать, плакать от этой боли и от жажды нестерпимой мести!
Любезный собрат, мы не забудем вашего заявления, что мы достойны только тех висельников, у коих вы гостили 15 дней, и что наши Врангели - «разбойники».
Я пишу эти строки в дни наших величайших страданий и глубочайшей тьмы. Но взойдет наше солнце, - нет среди нас ни единого, кто бы не верил в это!
И тогда мы припомним вам, как унижали вы нас, как хулили вы имена, для нас священные.

                                 * * *
 

1 Ср. следующие данные. В результате сокращения числа рабочих и количества спичечных фабрик на каждую душу населения приходилось в 1920 г. лишь 4,7 коробков спичек вместо 24,2 коробков в 1914 г. (Известия ВЦИК. 1921. N 208. 18 сентября). Данные приводятся по газете «Новая русская жизнь» (Гельсингфорс). 1921. N 221. 27 сентября.
2 Амфитеатров Александр Валентинович (1862-1938) - писатель, до революции сотрудничал в московских юмористических изданиях, автор исторических и мистико-фантастических романов. По данным библиотечных опросов, был одним из самых читаемых в России авторов (до революции вышло 33 тома из 37-томного собр. соч.). В эмиграции с 1921 г.
3 Ольденбург Сергей Федорович (1863-1934) - востоковед, автор многочисленных работ по истории культуры и религии древней и средневековой Индии, истории буддийского искусства и искусству народов стран Востока и др. Академик Петербургской Академии наук (1900), позже - АН СССР. Секретарь АН (1904-1929).
4 Карпинский Александр Петрович (1846-1936) - русский и советский геолог, общественный деятель. С мая 1917 г. - первый выборный президент Петербургской Академии наук.
5 Павлов Иван Петрович (1849-1936) - ученый-физиолог, создатель учени о высшей нервной деятельности. Член-кор. АН - 1901 г., академик АН - 1907 г. Лауреат Нобелевской премии (1904). С 1896 по 1924 г. - зав. кафедрой физиологии Военно-медицинской академии. С 1925 г. до конца жизни - зав. физиологической лабораторией при Институте экспериментальной медицины.
6 Глазунов Александр Константинович (1865-1936) - русский композитор и дирижер. С 1899 г. - профессор Петербургской консерватории, с 1905 г. - ее директор. После революции 1917 г. - ректор Петербургской консерватории. С 1928 г. жил за границей. Умер в Париже.
7 Слово, взятое Буниным в кавычки, стало в начале 20-х годов почти термином, широко употреблявшимся большевиками для объяснения своей политики передачи части русских земель иностранным государствам как уступки «империалистам» за передышку. Лучше отдать часть территории, но сохранить «оазис» большевизма. Европа и мир накануне краха, и когда коммунисты всех стран придут к власти, они вернут отнятое империалистами.

 

 

                         

 

ЗРИМЫЕ ОБРАЗЫ

http://img132.imageshack.us/img132/5610/plakat1919bly0.jpg
http://img132.imageshack.us/img132/8580/wellsgorkips1.jpg
http://img25.imageshack.us/img25/241/039015qn8.jpg

Информация о произведении
Полное название: 
Несколько слов английскому писателю
Дата создания: 
1920
История создания: 

Опубликовано в газете "Общее дело", Париж, 24-25.09.20. Известно также как "Открытое письмо Герберту Уэллсу"